Август
Шрифт:
Судно его закончило погрузку и должно было отвалить завтра утром. Теперь каждый сопливый юнга знает, как это опасно идти в жару с грузом нефти. Давление приподнимает люки, и через несколько часов судно взлетает на воздух вместе с командой. Но Август был готов на всё, лишь бы не оставаться мужем дочери генерального президента, чёрт её подери! А Эдеварт явно не представляет, каким отвратительным был его брак с этой самой дочерью. На молу стоял человек и раскуривал сигарету, а спичку он бросил в воду. Что после этого произошло? Верно, вода воспламенилась. Вокруг судна загорелась нефть, которая вылилась из корабельных танков. Август понял, что это неминуемая гибель — выходить на таком пожароопасном судне в море, но ему хотелось поскорей уехать отсюда. Вот чертовщина!
В последний
Август снова замолкает и покачивает головой: когда он вспоминает про тот вечер, у него до сих пор дух захватывает. Она принесла какое-то вино, которое они выпили вдвоём, вообще-то это было не вино, а молоко кокосового ореха, которое перебродило в скорлупе, но они оба слегка захмелели и потеряли разум и начали петь и обниматься под бамбуковой крышей, и он лёг на неё и уже не выпускал из рук. «Не хочу, — сказала она, — потому что завтра базарный день и там я увижу его». Голос у неё был таким приятным, что его охватило пламя. Тут Эдеварт должен учесть, что он вполне мог её убить, но он пощадил её, он подарил ей жизнь. Впрочем, она, может, вообще не верила, что у Августа честные намерения, но она ударила его коленом, причём ударила изо всех сил. «Ведьма ты! — сказал ей Август. — Как ты можешь так поступать!» Она снова ударила его коленом, причём снова попала в самое чувствительное место. «Ты думаешь, так можно себя вести?» — спросил он. «Я завтра увижу его!» — повторила она. Вот тут-то он её и ударил, именно сейчас ударил кулаком, отчего она сразу присмирела. «Теперь лежи спокойно», — сказал он ей и для верности хотел добавить ещё и даже занёс руку, но потом опустил её, она, может, и без того была при смерти, и, значит, новый удар оказался бы совершенно лишним.
Но где это слыхано, чтоб встречались такие чёртовы бабы?!
Август оставил бамбуковую крышу и покинул эту женщину, он направился к своему кораблю, малость шатаясь и бранясь. А она вдруг неожиданно появилась позади него. «Ты что, хочешь сегодня уйти в море?» — спросила она. Именно этого он и хотел. «Идём», — сказала она и подала ему знак. Они снова вошли под бамбуковую крышу, она отыскала уютное местечко, устланное листьями, и сбросила с бёдер коротенькую юбчонку.
А теперь пусть Эдеварт слушает внимательно: она стала такая ласковая и прямо не знала, чем ему ещё угодить, и продержала его под своей крышей до последней минуты, и, когда ему хотелось ещё раз, она хотела того же. У неё осталось несколько синяков на лице, но это ничего, говорила она, а потом привела в порядок его венок и вплела в него несколько новых листьев, перед тем как ему уйти на корабль.
А венок он спрятал, поначалу ради смеха, а потом уже с превеликой заботой: в нём было много полураскрытых коробочек с семенами на длинных стеблях, и тут у него возникла мысль, что это, может быть, редкие и драгоценные семена, которые мало у кого есть. И он оказался прав!
Август перевёл дух и продолжил:
— Вот эти семена я и посеял на своём участке.
— Так-так, — сказал Эдеварт.
— Что ты всё твердишь: «так-так»! Знай, эти семена могут накормить весь Поллен и всю округу. Что ты на это скажешь?
— А разве это не табак? — спрашивает Эдеварт.
Август так и взвивается:
— А откуда, чёрт подери, ты это знаешь?
— Так мне кажется.
— Ты ведь, помнится, зимой говорил, что никогда не видел табачной плантации.
Эдеварт отвечает, что, может, видел, а может, и нет, точно он сказать не берётся.
— Я не стал это рассказывать, потому что тогда они припрутся вместе с Теодором и запакостят мне все посевы, а потом соберут весь урожай. Как хорошо, что до этого додумался ты, а не кто-нибудь
другой, потому что ты молчишь по полгода, может, и до самой зимы промолчишь, а зимой полленцы, так и быть, пусть узнают об этом. Да, так что я хотел сказать? А что, если теперь во всей округе начнут выращивать табак? Фабрика тут есть, и мы могли бы делать жевательный табак, сигары и сигареты, молоть нюхательный табак. Со сбытом никаких проблем не будет, а оборудование я куплю, как только выберусь на юг. Ну, что скажешь?— Да, — говорит Эдеварт, — может, это пойдёт не хуже, чем все остальное.
— Вот именно! Фабрика есть, а она должна работать на нас. Зимой люди ходили голодные и распевали псалмы, потому что думали только об одном: где бы им раздобыть картошку, они не понимали, что Поллену нужны промышленность и деньги, но они говорили, что деньги — это не еда. А деньги-то и есть еда! Будь у нас зимой довольно денег, мы бы одолели этот американский corner и получили еду.
— А что было дальше? — спрашивает Эдеварт. — Вы взлетели на воздух со своим танкером?
— А как же иначе?! — отвечает Август. — Что до меня, то я лишь сумел спасти собственную жизнь и семена. Но разве не волею Провидения она надела мне на голову венок?
— Я думаю, она просто тебя любила.
— Уж и не знаю. Хотя да, очень любила. Но она была колдунья и оставила мне кое-что на память.
Август остыл, он довёл до конца своё повествование и как-то выдохся. Заметив, что всё ещё держит письмо Лувисе Магрете, он пытается приделать к своей истории назидательную концовку:
— Вот видишь, Эдеварт, не начни я с ней дело всерьёз, так ничего и не добился бы. Все женщины одинаковы: им нужна основательность. Да виданное ли это дело, чтобы им принадлежала власть? Не мы должны плясать под их дудку, а они под нашу. И раз я сам был женат, а от жены ничего не получил, то имею право сравнить её с миссис Эндрюс, которая сейчас в Америке, а ты здесь. Вот почему я и рассказал тебе об этом. А теперь пусть дорогая миссис Эндрюс изволит приехать домой, а ты можешь ненадолго выйти прогуляться, потому что я хочу хорошенько обдумать телеграмму.
Час спустя он приносит телеграмму Поулине, просит уплатить за него, а саму телеграмму отправить в ближайшее же воскресенье. «Да-да», — с готовностью кивает Поулине, словно и сама заинтересована в том, чтобы миссис Эндрюс как можно скорей объявилась в Поллене.
XXV
До сих пор дела у полленцев обстояли вполне прилично: они подъедали провизию, привезённую с юга, и сельдь, пойманную у островов Сенья и Фуглё, — так проходили дни, и люди были вполне довольны. Но все они ждали, когда придёт сельдь, ведь как ни крути, а настоящей жизни без того, чтобы самим запереть косяк, не получалось. Йоаким выходил в море со снастями, но ему пришлось вернуться с полпути ко дню святого Олафа, ради сенокоса. Так вот: никакой сельди он не заметил. Несколько шхун из Нижнего Поллена выходили с сетями, но тоже не поймали ни одной рыбки.
— В море полно рыбы, — говорил Август, — вот будь у меня время, я и сам бы с вами вышел.
Оно, конечно, хорошо, сельдь в море, но Йоакимова газета ни словом не упоминала о том, где её искать. Даже возле Хёугесунна и берегов Западной Норвегии она исчезла. Словом, всё выглядело донельзя уныло, у Поулине плохо шла торговля, а банк, тот, можно сказать, вообще закрылся. Время от времени приходил Каролус в своих галошах и спрашивал, не пора ли провести собрание вкладчиков, но, поскольку ни глава правления Роландсен, ни Август не пошли навстречу его пожеланию, из этого так ничего и не вышло. Август с раннего утра и до позднего вечера был занят своим таинственным земледелием, а Роландсен, тот вообще уехал за помощью к каким-то родственникам. Словом, всё шло наперекосяк. Каролус слонялся повсюду, не понимая в своей простоте и дряхлости, что миновали те времена, когда он считался богачом и матадором, и что от его средств ничего не осталось. Он не расхаживал больше с купюрами, но, поскольку был человеком порядочным, не набивал карман обёрточной бумагой, чтобы тот оттопыривался. Такие уловки ему и в голову не приходили, уж слишком он был подавлен.