Айсберг

— Он точно знает, куда мы идем? — спросил Петков. Мэтт перевел вопрос.

— Ii, — кивнул Маки, не вынимая палец изо рта. Впереди показалась сплошная стена. Дальше идти было некуда, но мальчик упорно продолжал двигаться к концу коридора. Ряд резервуаров закончился. Маки подошел к стене, казавшейся совершенно гладкой и прочной, и нащупал маленькой ладошкой скрытую панель. При его прикосновении металлическая пластина ушла внутрь, обнажив небольшое медное колесо.

Мальчик сказал что-то Мэтту на инуитском диалекте, выдвигая и задвигая панель, как будто это была забавная игрушка.

— Он говорит, что за стеной находится потайная комната, — перевел Мэтт адмиралу.

Петков осторожно убрал руку мальчика с панели, окинул внимательным взглядом колесо и, отступив на шаг, скомандовал Мэтту:

— Открывайте!

Мэтт склонился над углублением в стене и ухватился за колесо, которое, похоже, замерзло и не хотело поддаваться.

— Мне понадобится ломик, — прокряхтел он.

Мальчик вдруг засунул руку под колесо и нажал на какойто рычажок. Раздался щелчок, и колесо легко сдвинулось с места. После нескольких оборотов послышалось шипение, и в стене открылась небольшая щель. Потайная дверь.

Один из охранников отодвинул Мэтта от входа стволом автомата, а второй широко распахнул дверь.

Из скрывавшегося за ней помещения дохнуло холодом, как из морозильной камеры. Одна за другой на потолке зажглись лампы, осветив секретную комнату, которая была целиком вырублена в ледяной глыбе.

Даже столы, стоящие вдоль стен, и полки над ними были сделаны изо льда. Они были уставлены лабораторным оборудованием из нержавеющей стали: центрифугами, дозирующими пипетками, калиброванными цилиндрами. На задней стене из полок со специально просверленными дырками торчали иглами вниз стеклянные шприцы. Они были наполнены янтарного цвета жидкостью. Переступив порог секретной лаборатории, Мэтт прикинул: примерно пятьдесят таких шприцев.

За ним, не выпуская большой палец изо рта, в комнату вошел Маки. Глаза его вдруг широко распахнулись. Он недоуменно посмотрел в глубь комнаты, потом развернулся и уставился на адмирала, который все еще находился в коридоре.

— Папа, — пробормотал мальчик сначала на языке инуитов, а затем на русском.

Мэтт осмотрелся и быстро распознал причину замешательства ребенка.

На полу у дальней стены скрючилось замерзшее тело с вытянутыми ногами и свесившейся набок головой. Тело было покрыто тонким слоем инея, но сомнений в его принадлежности у Мэтта даже не возникло — слишком знакомой показалась копна седых волос на голове.

Петков, стоявший у входа, от неожиданности вскрикнул и бросился на колени перед телом отца.

Лицо ученого посинело; одежда задубела от мороза. Правый рукав рубашки был закатан по локоть. На руке виднелся след укола. Из точечной ранки к осколкам шприца на полу тянулась струйка замерзшей крови.

Мэтт подошел к ледяной полке и вытащил из ячейки один из шприцев. Несмотря на минусовую температуру, жидкость в шприце не замерзла. Мэтт посмотрел на застывшее тело и пробормотал:

— Он ввел себе какое-то лекарство.

Петков взглянул на мальчика, потом на тело отца и наконец на Мэтта. По лицу адмирала было видно, что его мучает единственная мысль: «Возможно ли, что мой отец, как и мальчик, все еще жив?»

На столе под полкой Мэтт заметил папку, которая была похожа на те, что он уже видел в центральной лаборатории. Он перевернул потрепанную обложку. Страницы дневника были испещрены линиями текста, написанного на инуктитуте. Последние строчки расплывались неразборчивыми каракулями. Обученный Дженни и ее отцом языку инуитов, Мэтт попытался прочитать отрывок записей, но не нашел ни одного знакомого слова. Он стал вслух повторять отдельные слоги, которые не имели для него никакого смысла.

Петков встрепенулся:

— Вы говорите по-русски?!

Мэтт удивленно взглянул на адмирала и показал на дневник:

— Я просто пытаюсь прочитать то, что здесь написано. Не поднимаясь с колен у распростертого на полу тела отца, Петков взял папку из рук Мэтта и, быстро пролистав несколько страниц, отдал ее обратно:

— Читайте… — Голос его дрожал от волнения. — Пожалуйста.

Маки подошел к адмиралу и устало прижался к нему всем телом. Петков обнял его одной рукой.

Мэтт не стал перечить. На него были направлены дула двух пистолетов, да ему и самому было интересно, что все-таки произошло на русской станции. Он начал читать, а Петков переводил, время от времени задавая вопросы и заставляя его перечитывать отдельные фрагменты текста.

Постепенно перед ними всплывала картина трагедии, постигшей ученого и обитателей станции.

Дневник оказался завещанием Владимира Петкова. Похоже, за десять лет, проведенных на станции, к отцу Виктора пришло осознание собственной вины за содеянное, в основном, из-за Маки. Ребенок родился на станции, но его родители погибли в результате экспериментов. Владимир очень скучал по сыну, оставленному в России, и всю свою родительскую любовь перенес на эскимосского мальчика, что было непозволительно в ходе исследований, главным принципом которых была беспристрастность.

Ученые никогда не дают имена своим подопытным кроликам.

Человечность, однако, взяла верх над холодным рассудком ученого, и в душу Владимира закрались сомнения в моральной правоте его экспериментов над людьми.

Это «перерождение» совпало с разгадкой тайны активации гормона, извлеченного из кожных желез гренделей. Все дело было в том, что гормон необходимо было извлекать после полной разморозки этих существ; в противном случае он был неэффективен. Более того, после изъятия гормон должен был храниться при определенной температуре — температуре ледяных пещер в глубине айсберга.

Мэтт с пониманием оглядел секретную лабораторию, вырубленную целиком в ледовом массиве.

Ключ к разгадке лежал в огне и льде — только комбинация огня живых гренделей и льда этого айсберга обеспечивала успех эксперимента.

Это открытие окончательно перевернуло сознание Владимира Петкова. Уверившись в бесчеловечности своих экспериментов, он отказался делиться своим секретом с осталь ным миром, особенно после того, как узнал о холокосте в Германии.

— У нашей семьи еврейские корни, — задумчиво промолвил Виктор.

Мэтт с пониманием кивнул.

Трагедия собственного народа, несомненно, открыла ученому глаза на преступность его экспериментов. Но для полного раскаяния Владимиру, похоже, было недостаточно лишь осознавать неправомерность своих действий. Он прекрасно понимал, что его исследования в конечном итоге нанесут огромный ущерб человечеству. Поэтому он и несколько его единомышленников из персонала экспедиции решили пойти на последнюю жертву. Они тайком совершили ряд диверсий на станции, повредив все радиоприемники и затопив транспортную подлодку. Они надеялись, что в отрыве от остального мира станция со временем исчезнет в ледяных просторах Арктики и о ней в конце концов забудут. Несколько человек со станции попытались добраться пешком до Большой земли, но материка, судя по всему, так и не достигли, погибнув во льдах.