Азбука

Наши отношения всегда были дружескими, но был в них и элемент игры, ибо нас объединяло невысказанное взаимопонимание ценящих друг друга умов и уважение к ремеслу другого. Его стихи и переводы («Евгений Онегин», французские поэты) свидетельствуют о высоком уровне осознания возможностей польского стиха. Переводя Горация, он воспользовался изменениями в польском стихосложении, начавшимися в межвоенное двадцатилетие. Речь идет об отказе от рифмы, о широком использовании анжамбемана и свободном избавлении от точек и запятых, которых, впрочем, нет и у самого Горация. Благодаря этим изменениям он мог сказать: «Мне кажется, что, переводя белым стихом, я возлагал на себя большую ответственность за формирование поэтической фразы». Важик выбирает традиционные формы силлабического стиха (5 плюс 6, 5 плюс 5, 7 плюс 6), но без рифмы и константного ритма. Он совершенствует поэтическую фразу с помощью ударений внутри стоп — например, в «Оде к Левконое» используется прежде всего ритм анапеста.

Город

Я долго размышлял о феномене города. И вовсе не о забавном лозунге: «Город, масса, машина» [168] . Мне случалось жить в очень крупных метрополиях — в Париже, Нью-Йорке, — но ведь первым моим городом была провинциальная столица, едва отличавшаяся и все же отличавшаяся от села. Именно она питала мое воображение. Я мог представить себе Вильно на разных этапах его развития — в других местах мне это не очень-то удавалось. Возьмем хотя бы Вильно эпохи Просвещения и романтизма. Эти вонючие кучи отбросов, эти стекающие по мостовой нечистоты, эти пыль и грязь, по которым приходилось брести. Однако в старости вельможные паны и пани (не последний ли я из тех, кто слышал в повседневном употреблении слово «сударь»? [169] ) селились не в центре, а в усадебках на Антоколе (Антакальнисе) — вроде и у себя, и на ежедневную мессу идти недалеко. И звонили колокола в сорока костелах, и обитательницы многочисленных борделей принимали военных и студентов, словом, жизнь шла своим чередом — высокая и низкая, не такая, как в приукрашенных мемуарах. Вероятно, после французской солдатни, разбившей бивак прямо на Кафедральной площади, после этой толпы мужчин, вырядившихся в самые диковинные наряды (плувиалы [170] , ризы), лишь бы спастись от мороза, после эпидемий, лазаретов, тысяч непохороненных трупов вернулся хоть какой-то порядок: профессора вновь ходили на заседания ложи в дом Рёмеров на Бакште [171] , начали выходить «Вядомости брукове» [172] . Прямо возле колокольни Святого Иоанна узкие улочки еврейского квартала были заняты своими делами: борьбой великого Гаона [173] с пренебрегавшими буквой закона хасидами с юга, сохранением памяти о праведном Валентине Потоцком, который обратился в иудаизм в Амстердаме и был сожжен на костре в Вильно, а также — ша, ша! — разговорами об офицере Граде [174] , скрывавшемся в набожной еврейской семье, который якобы уже оправился от ран, решил стать иудеем, позволил сделать себе обрезание и собирается вступить в брак с хозяйской дочерью. Потомком этого офицера стал писавший на идише поэт Хаим Граде, член сотрудничавшей с «Жагарами» группы «Jung Wilne».

168

«Город, масса, машина» — в оригинале: «Miasto, masa, maszyna». Речь идет о программной статье под таким заголовком, опубликованной в 1922 г. теоретиком авангарда Тадеушем Пейпером (1891–1969). В статье представлен его взгляд на современное искусство.

169

В оригинале «waspan».

170

Плувиал (или каппа) — элемент литургического облачения католического духовенства: полукруглый плащ без рукавов, застегивающийся спереди пряжкой.

171

Бакшта — см. статью «Бакшта» наст. изд.

172

«Вядомости брукове» («Wiadomosci brukowe») — «Бульварные новости».

173

Великий Гаон — Элияху бен Шломо Залман (1720–1797), известный как виленский Гаон — раввин, богослов, каббалист, общественный деятель и математик, один из выдающихся духовных авторитетов ортодоксального иудаизма.

174

Граде — см. статью «Граде, Хаим».

Для меня город существует одновременно сегодня, вчера и позавчера, и никуда от этого не деться. Например, существует он в 1655 году, когда в подземельях храма доминиканцев нашли множество трупов в кунтушах и атласных платьях — свидетельство бойни, учиненной русскими войсками, когда они ненадолго заняли Вильно. А еще он существует в 1992 году, когда я оказался там после пятидесятидвухлетнего отсутствия и написал стихотворение о прогулке по городу духов [175] .

175

Речь идет о стихотворении «Город молодости» из сборника «На берегу реки».

На протяжении своей истории Вильно, подобно городам Силезии, склонялся от одной культуры к другой. Сначала это было поселение русских купцов (возможно, новгородских) с множеством деревянных церквей, от которых ничего не осталось, — должно быть, они сгорели. Вильно — название старое, происходящее от речки Вильны, которую во времена моей молодости называли Виленкой и даже Вилейкой. Когда Гедимин перенес сюда столицу из Трок, город склонялся к Востоку — ведь население Великого княжества Литовского было преимущественно восточнославянским и православным, а языком официальных документов был старобелорусский, и именно на нем написаны Литовские статуты [176] . Однако со времени крещения Литвы религия стала римско-католической, поэтому храмы строились сначала готические, а вскоре после этого барочные. Это означало польское влияние. Полонизация Вильно и окрестностей продолжалась на протяжении всего восемнадцатого века, а в девятнадцатом столкнулась с русификацией. Население подвиленских деревушек постепенно перешло с литовского на польский и, вероятно, могло бы перейти на русский, если бы Литва осталась советской республикой. Я не должен скрывать своего страха перед Востоком, который в моем сознании принимает вид бездонной воронки или вязкой трясины. В этом смысле я, наверное, типичный представитель поляков «оттуда». Царские историки усердно публиковали документы, доказывавшие, что у города восточнославянское, если не прямо русское происхождение, однако возрождение литовского самосознания и литовский национализм расстроили их планы. Местный диалект, именуемый «по-простому», а также польский и белорусский языки, будучи славянскими, поддаются русификации. Неславянский литовский язык успешно ей противостоит.

176

Литовские статуты — статуты Великого княжества Литовского — свод основных законов княжества, составлявших его правовую основу. Было издано три статута на западнорусском языке — в 1529-м, 1566-м и 1588 г. Третий статут действовал на территории ВКЛ до 1840 г.

Граде, Хаим

Нобелевская премия, присужденная Башевису Зингеру, вызвала в среде нью-йоркских евреев, говорящих на идише, острые споры. Происхождение Граде было несравненно лучше, чем у Зингера: в Америке предпочтительнее всего быть родом из Вильно, хуже — из Варшавы, и уж совсем плохо — из Галиции. Но прежде всего, по мнению большинства споривших, он был гораздо лучшим писателем, чем Зингер. Просто его мало переводили на английский, и потому члены Шведской академии не могли ознакомиться с его произведениями. Согласно этому мнению, Зингер прославился нечестным путем. Одержимый навязчивой идеей секса, он создал мир польских евреев, не имеющий ничего общего с действительностью: эротический, фантастический, полный призраков, духов и диббуков, будто такой и была повседневная жизнь еврейских местечек. Настоящим писателем, верным описываемой действительности, был Граде, и Нобелевская премия должна была достаться ему.

Вильно был важным центром еврейской культуры, причем отнюдь не местного значения, а мирового масштаба. Город говорил преимущественно на идише, и был, наряду с Нью-Йорком, главным оплотом литературы на этом языке, что, впрочем, подтверждает число издававшихся там журналов и книг. Дела города шли неплохо до Первой мировой войны, когда он принадлежал России и пользовался своим положением ключевого железнодорожного узла и центра торговли. Все это кончилось, когда Вильно оказался в небольшой Польше, хотя в культурном отношении межвоенный период был временем расцвета. Все-таки кое-что осталось от импульса прошлых лет, особенно 1904–1914. Действовали политические партии, созданные еще в царской России, — на первый план в них выдвигались рабочее дело и социалистическая революционность. Прежде всего Бунд, то есть отдельная еврейская социалистическая партия, которая хотела быть движением говорящих на идише рабочих. Некое соответствие ППС, которая считалась польской партией, и потому в городе у нее было не слишком много сторонников. Не вполне верно связывать с Бундом создание Еврейского исторического института, однако в намерении спасать культурное наследие городов и местечек, говорящих на идише, можно усмотреть дух Бунда. С Бундом соперничали коммунисты, становившиеся все сильнее и в 1939 году, пожалуй, уже имевшие за собой большинство. В свою очередь, обе эти партии вели бои с сионистами и религиозными ортодоксами.

Этот Вильно ощущал притягательную силу русской культуры, однако был отделен от России советской границей. Но ведь граница проходила недалеко, поэтому существовало очень виленское явление: многие молодые люди, мечтавшие поучаствовать в «строительстве социализма», переходили восточную «зеленую» границу, с энтузиазмом уверяя близких и знакомых, что будут оттуда писать. Ни об одном из них никто уже не услышал. Их отправляли прямиком в лагеря.

Хаим Граде входил в группу молодых поэтов «Jung Wilne». Помимо Абрама Суцкевера [177] , я помню там фамилию Качергинского [178] . Отношение этой группы к старшему поколению, подобное нашему в «Жагарах», располагало к альянсу. Мы были точно такого же возраста, и их «Молодой Вильно» приходил на наши авторские вечера.

177

Абрам Суцкевер (1913–2010) — еврейский поэт, писавший на идише, один из основателей литературной группы «Юнг Вилне», в годы войны участник Сопротивления в виленском гетто. Спасал от разграбления гитлеровцами древности XV–XVI вв., а также письма Л. Толстого, М. Горького и рукописи Шолом-Алейхема, привезенные в Вильнюс из музея Смоленска. После войны жил в Польше, потом в Израиле.

178

Шмерке Качергинский (1908–1954) — еврейский писатель, поэт и журналист, писавший на идише, один из основателей группы «Юнг Вилне». После войны уехал в Польшу, после келецкого погрома эмигрировал во Францию, а затем в Аргентину. Погиб в авиакатастрофе в Андах.

Поэт Граде был потомком наполеоновского офицера Граде, которого после ранения выходила в Вильно еврейская семья, а он породнился с ней и перешел в иудаизм. Мать Хаима была очень бедной уличной торговкой, и все ее имущество умещалось в корзине. Много трогательных страниц Граде посвятил этой набожной, привычной к тяжелому труду и доброй женщине. Она изображена на фоне своей соблюдающей религиозные обычаи среды, общей особенностью которой была крайняя бедность.

Молодость Хаима в Вильно прошла не без конфликтов политического и личного свойства. Его отец, раввин Шломо Мордехай, гебраист и сионист, человек с твердыми убеждениями и не склонный к компромиссам, вел ожесточенные споры с консервативными раввинами. Однако сына он воспитал набожным евреем. Дальнейшая жизнь Хаима подтверждает, что, в отличие от эмансипированного Зингера, он остался верен иудаизму. Став поэтом, Хаим быстро достиг признания и местной славы, но при этом отличался от большинства молодежи, которая читала Маркса и распевала революционные песни. Коммунистам не удалось переманить его на свою сторону, и Граде стал предметом резких нападок. Хуже того, он влюбился во Фрумме-Либе, тоже дочь раввина, из семьи эмигрировавших в Палестину сионистов, и напрасно товарищи-коммунисты пытались расстроить его брак.

Эти детали можно найти в четырехсотстраничном сборнике рассказов-мемуаров, озаглавленном в английском переводе «My Mother’s Sabbath’s Day», то есть «Субботние дни моей матери» [179] . В нем он подробно рассказывает о своих военных злоключениях, начиная с прихода в город советских войск. Энтузиазм его товарищей контрастировал с каменной скорбью толпы на богослужении в виленском кафедральном соборе, куда он из любопытства зашел. Хаос во время немецкого вторжения в 1941 году разлучил его с любимой женой. Они должны были встретиться через несколько дней, но он не увидел ее уже никогда. Как и его мать, она погибла в виленском гетто. Волна беженцев несла его на восток. После многих перипетий (однажды его хотели расстрелять как немецкого шпиона) он добрался до Ташкента. После войны эмигрировал в Нью-Йорк. О русских всегда пишет с любовью и уважением. Утверждает, что ни разу не встретился в России с проявлениями антисемитизма.

179

«Субботние дни моей матери» — «Мамины субботы» (М.: Текст, Книжники, 2012; Перевод Велвла Чернина).

Его друзья из группы «Молодой Вильно», Суцкевер и Качергинский, были в гетто, затем в советских партизанских отрядах. Суцкевер в конце концов оказался в Израиле, где издавал единственный ежеквартальный журнал, посвященный поэзии на вымирающем языке, идише — «Ди голдене кейт» [180] .

В Америке Хаим Граде из поэта превратился в прозаика и, подобно Зингеру, который старался воссоздать исчезнувший мир еврейских местечек в Польше, отправлялся в прошлое, чтобы рассказать о жителях Литвы и Белоруссии. Зингер фантазировал, чем возмутил многих читателей; Граде заботился о точности деталей, и его сравнивали с Бальзаком или Диккенсом. Пожалуй, его главная тема — хорошо знакомая ему жизнь религиозной общины, особенно проблемы семей, где жена зарабатывает на жизнь, а муж корпит над священными книгами. Один сборник его новелл даже получил название «Rabbis and Wives», то есть «Раввины и их жены».

180

Журнал «Ди голдене кейт» (идиш «Di Goldene Keyt») — «Золотая цепь».

Граде я занялся благодаря контакту с его второй женой, в то время уже вдовой. После его смерти в 1982 году (ему было тогда семьдесят два года) она энергично популяризировала его творчество и сотрудничала с переводчиками на английский.

Гудманы, Мак и Шеба

Представители левого Нью-Йорка тридцатых годов. Мак был студентом, Шеба (урожденная Струнски) — дочерью известного прогрессивного журналиста [181] . Они ездили в летние лагеря коммунистической партии и впоследствии в Париже со смехом рассказывали мне о тамошнем скаутском распорядке. Утром раздавался сигнал подъема, и громкоговорители звали на зарядку: «Good mor-ning everybody, it’s-time-for-excer-cise» [182] . Впрочем, тогда, около 1930 года, подобные лагеря были и в Польше.

181

Имеется в виду Саймон Струнски (1879–1948) — американский писатель и журналист еврейского происхождения, уроженец Витебска.

182

«Доброе утро, начинаем утреннюю гимнастику» (англ.).