Азов

Крепостные задымленные пушки продолжали упорно стрелять каменными и зажигательными ядрами. Пушечный гром стоял над водой и над землей.

Огонь поминутно вырывался из жерл пушек и ружей. Тысячи отравленных стрел летели вниз. На поле хрипели и бились головами о землю и камень раненые верблюды и кони. Ядра взрывались, бороздили землю. Кругом ле­жали убитые, раненые и умирающие казаки; валялись сломанные сабли, разорванные седла.

К Ташканской стене, покачиваясь, подошел дед Черкашенин. Его старое измученное лицо было обожжено порохом, слезящиеся глаза едва уже различали каменную громаду.

Склоняясь над убитыми, трясущимися губами он шептал:

– Сложили вы буйны головы не на свадьбе лихой, а в бою с басурманами. Спите, деточки! Спите, вольные! Спите, славные головушки! Не тоскуйте вы за лесочками, за кусточками, за степями, где шумит жива трава.

А бой еще кипел.

Наконец турки, видя, что им грозит уничтожение, кинулись вон из крепости. Татаринов кричал:

– Рубите, казаки, все головы басурманские! Ни еди­ной души не оставляйте!

И в степи зазвенели сабли казачьи. Турецкие ятаганы под ударами казаков летели на землю. Ломались копья, свистели стрелы…

У главных ворот хлынувшее казачье войско столкнулось с встречной волной рвавшихся на волю турецких солдат. Огромная бурливая людская волна набежала на другую людскую волну. Сабли поблескивали над головами, шапки валились вместе с головами, ружья дымились чадно.

Четыре казачьих фальконета – единственная казачья осадная артиллерия, пристроенные на железных рогатинах, посылали ядра в угольные башни.

Любен Каравелов с отважными казаками подтащил проломные машины, напоминавшие огромные колодезные журавли. В них вкладывали между двумя расщеплен­ными бревнами тяжелый камень и тем камнем ударяли в крепкие стены башен. Но генуэзские башни были крепки и неподатливы. Сорок четыре проломные машины таранили камень, вылущивая его по кусочкам. А сверху на проломщиков и на штурмующее войско лились горячая смола и кипяток.

Медный шлем Татаринова появился на Султанской стене. Замолкли сорок пушек. Отчаянный атаман крик­нул казакам:

– Калаш-паше – могила! Султану – могила! Сто пушек уже смолкло… Крепость, братцы, за нами! Вали на стены!..

С трудом взобрались на Приречную стену атаманы Иван Каторжный, Петро Вернигора, Алексей Старой и с ними отряды донских и запорожских казаков.

Петро Вернигора ловко смахнул кривой саблей голову подвернувшегося турецкого начальника и в ярости крик­нул:

– Були вареники, та на вербу повтикали! Клади, жинка, циле яйцо в борщ: хай турок знае, як запорожец гуляе!

Другой запорожец столкнул убитого им турка со сте­ны, сказав:

– Благодареники за вареники!..

На всех четырех стенах пошла сабельная и рукопашная битва. Сабельный и ятаганный звон слышался далеко за белой мечетью. И там дрались освобожденные поло­няники с турецкой стражей. Впереди полоняников шел и рубил саблей турецкие головы рассвирепевший Серапион.

Татаринов, рубясь и размахивая саблей, покрикивал:

– К басурманам неверным жалости нет! Дайте полную волю своей злости да ярости!

Петро Матьяш пробился через главные ворота с конным войском. Влетел он в город смело и пошел гулять с саблей. Свитка Матьяша, словно большое белое крыло, взлетала. Арабский конь Дарунок с разъяренными, налитыми кровью глазами и раздувающимися ноздрями прыгал, как барс, через канавы, через заграждавшие дорогу камни. Матьяш буйно кричал:

– Не шутка нонче ожениться, да трудно, Давлат, с твоим батькой сговориться! Вже батька твоего черт мае, а тебе вже, дивчина, мабуть, персидский шах кохае. А геть! Сатана!..

Острая сабля Матьяша вдруг переломилась от удара о саблю турецкого всадника и со звоном выпала из его рук. Матьяш выхватил из-за пояса пистоль.

– Ге, чертова голова! – крикнул он. – Не тоби ж женити старого парубка своей поганой саблюкой! Ты ж, бисов сын, молодше мене! Хай тебе пистоль мой ожене!

Матьяш выстрелил в турка, не целясь. Турок в зеленой куртке свалился с седла на землю. Серый конь его, закинув кверху голову, побежал прочь, давя копытами раненых и убитых.

С высоких стен казаки, не переставая, сталкивали дравшихся еще янычар и валили топчиев с зажженными фитилями.

Осип Петров показал свое удальство тем, что умеет рубиться саблей не хуже любого старого донского казака и атамана. Окружив перед крепостью татарскую конницу, шедшую из Тамани на выручку к азовскому паше, он истребил своим войском всех до единого.

Возле стен, возле шести железных ворот лежала уже не одна тысяча убитых казаков и турок. Бой все еще продолжался, но шел уже к концу.

Вдруг со стороны Кагальника и на переправе у Гнилых вод показались полчища конных татар. Они с криком и визгом кинулись на заставы и на фальконеты… Татаринов появился перед Султанской стеной. Ему подвели вороного коня. Он сел в седло, осмотрелся и с ватагой старых казаков помчался навстречу татарам, к Кагальнику. И там, на поляне, Татаринов, свистя саблей, стал рубиться с татарами. Их было тысячи две. Попался тогда атаману татарский богатырь, наездник необыкновенно высокого роста, затянутый в железный панцирь, с черной железной сеткой на скуластом лице. Это был старший племянник хана – Дедун-Гирей. Сабля у него была тя­желая и длинная. Он пригнулся к седлу и полетел на Татаринова. Атаман метнулся в сторону. Его противник дернул коня, описал круг и вернулся. Татаринов не принял второго удара, кинулся в сторону. Дедун-Гирей обозленно гикнул, еще раз описал круг конем, дернул тяжелой рукой уздечку и помчался к вороному коню Татаринова. Атаман снова увернулся от татарского богатыря. Тогда Дедун-Гирей сбросил с себя островерхий малахай с железной сеткой и, крепко выругавшись, стал ждать Татаринова. Но Татаринов не пустил на него своего коня, а, остановив его, вложил в ножны саблю. Крымчак, оскалив зубы, разметал саблей налетевших на него казаков, ударил коня ногами и помчался на Татаринова. Атаман ждал Дедун-Гирея. Подпустив его на пистолетный выстрел, он послал ему в широкий лоб свинцовую пулю. Дедун-Гирей упал.

– Вот так бейте басурманов, казаки! Ну, гей-гуляй! – крикнул Татаринов, врубаясь в толпу татар.

Конь Татаринова пал, и атаман пересел в татарское седло. По всей поляне храбрые казаки рубились жарко…

Дым смрадный повис над полем, над Доном и над морем. К ночи пушки турецкие совсем затихли. Врываясь в казематы, казаки кончали бой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Георгий Цулубидзе сдержал свое слово. Он приехал в крепость на сорока подводах и привез вино и порох. Ехал он с большой опасностью – по горным дорогам через разоренный турками городок Терки. Построенный Иваном Грозным для защиты тестя своего, черкесского князя Темрюка, и для утверждения в том краю царской власти, город Терки подвергался частым нападениям. Разоренный, но не снесенный до основания, он преграждал туркам путь к Дербенту.

Терские казаки пропустили подводы Георгия Цулубидзе и добавили от себя четыре подводы с вином и порохом.

Цулубидзе въехал в Азов в тот момент, когда казаки сбрасывали в Дон и в море побитых турок, покрывших трупами поле боя вокруг крепости на много верст. Це­лую неделю еще убирали трупы турок, а убитых казаков хоронили в Монастырском урочище.

Закончив уборку трупов, казаки собрались в круг. На кругу были провозглашены выработанные атаманами семь правил для завоеванного города и крепости:

«Первое. Походного атамана Михаила Ивановича Татаринова за его дерзновенные подвиги во славу земли русской, за его любовь к казачеству и за страх, постоянно вселяемый турецкому султану и крымскому хану, – отны­не возвести в звание атамана Великого войска Донского. И жить ему, Михаилу Татаринову, и всем атаманам впредь во дворце султанского наместника Азова-крепости.

Второе. Городу Азову быть вольным торговым городом. Всякий купец: болгарин и грек, туркмен и персиянин, купец Грузии и Валахии, купец Новгорода, Казани и Киева, купец Астрахани, Суздаля и Володимира и всякий иной купец с иных земель и царств – волен везти свой товар для продажи и прибыли в Азов-город.