Бабочка

Тюремщики ему не поверили, но на всякий случай отправили всю троицу на Сен-Жозеф, не сказав им ни слова и ни разу не допросив.

— Чем же ты мотивировал его убийство?

— Я сказал, что он украл мой патрон. Я спал напротив него — это действительно так — а ночью вынимал патрон и прятал его под одеяло, которое служило мне подушкой… Однажды ночью я пошел в туалет, но вернувшись, патрона не обнаружил. Из всех моих соседей не спал только Джирсоло. Тюремщики поверили моей версии и даже не рассказали мне о том, что Джирсоло говорил с ними о восстании.

— Бабочка! Бабочка! Тебя зовут.

— Я здесь.

— Собирай вещи. Тебя переводят в Сен-Жозеф.

— О! Черт побери!

Во Франции недавно началась война. Введены новые порядки: надзирателей, которые окажутся ответственными за побег, уволят. Заключенные, которых поймают во время побега, будут приговорены к смерти. Это будет сделано под предлогом, что беглец хотел присоединиться к французской армии, предавшей Отечество.

Комендант Прюле уехал более двух месяцев назад, а нового коменданта я не знаю. В 8 часов поднимаюсь на палубу корабля, который отправляется в Сен-Жозеф.

Отца Лизет в лагере Сен-Жозефа не оказывается. На прошлой неделе он вместе с семьей уехал в Кайенну. Имя нового коменданта Сен-Жозефа — Дютан, он из Гавра. Первым делом меня приводят к нему.

— Ты Бабочка?

— Да, комендант.

— Ты странный тип, — говорит он, перелистывая документы.

— Что во мне такого странного?

— Видишь ли, здесь написано, что ты опасен со всех точек зрения, и красными чернилами приписано: «В постоянной готовности к побегу», а потом еще одна приписка: «Пытался спасти жизнь дочки коменданта Сен-Жозефа». У меня две маленькие дочурки, Бабочка, хочешь взглянуть на них?

Две маленькие девочки — трех и пяти лет — входят в комнату в сопровождении араба и молодой черноволосой женщины, очень красивой.

— Дорогая, это тот самый человек, что спас твою крестницу, Лизет.

— О, позвольте пожать вашу руку, — говорит молодая женщина.

Самая большая честь, которую можно оказать заключенному — это пожать ему руку. Заключенному никогда не дают руки.

— Да, я крестная Лизет. Мы очень привязаны ко всей семье Грандуа. Что ты для него сделаешь, дорогой? — сказала она, обращаясь к мужу.

— Он пойдет в лагерь. Потом скажет мне, какую работу ему хотелось бы делать.

— Спасибо, комендант. Спасибо, госпожа. Не можете ли мне сказать, за что меня перевели на Сен-Жозеф? Ведь это почти наказание.

— Для этого не было, по-моему, никакой причины. Я думаю, новый комендант просто боялся, что ты сбежишь. Он не дурак, — наказания за побеги стали более тяжелыми, и потому он послал тебя сюда. Он предпочитает, чтобы ты бежал из Сен-Жозефа — здесь он за тебя не в ответе. Он отвечает только за Королевский остров.

— Сколько времени ты собираешься здесь пробыть, комендант?

— Восемнадцать месяцев.

— Я не могу столько ждать, но найду повод вернуться на Королевский остров, чтобы не навредить тебе.

— Спасибо, — говорит женщина. — Ты великодушный человек. Если будешь в чем-то нуждаться, без стеснения приходи сюда. А ты, дорогой, прикажи лагерной охране, чтобы они пропускали к нам Бабочку, когда он этого захочет.

— Хорошо, дорогая. Мухамед, отведи Бабочку в лагерь, а ты, Бабочка, выбери себе любое место, в котором ты предпочел бы жить.

— О, это очень просто: в здании для особо опасных.

— Это несложно, — со смехом говорит комендант, подписывается на документе и дает его Мухамеду.

За охрану отвечает старый корсиканец, известный убийца. Его имя Филиссари.

— Это ты и есть Бабочка? Тебе стоит знать, что я либо совсем добрый, либо совсем злой. У меня и не пытайся бежать: если поймаю, убью, как кролика. Через два года я выхожу на пенсию, и это самое подходящее время, чтобы мне насолить.

— Тебе следует знать, что я друг всех корсиканцев. Не обещаю тебе не бежать, но если сбегу, то сделаю это не в твою смену.

— Тогда порядок, Бабочка. Мы не будем врагами. Молодые, сам понимаешь, могут пережить эти побеги, но я… В моем возрасте, перед самой пенсией! Значит, договорились? Иди в свое здание.

В зале я встречаю Пьеро-придурка, Хутона, Арно и Жана Карбонери. Мне следовало бы быть в одной группе с Жаном, так как он брат Матье, но ему далеко до брата, а из-за его дружбы с Хутоном и Арно, я не могу присоединиться к их группе. Я вхожу в группу Пьеро-придурка.

Остров Сен-Жозеф более дикий, чем Королевский. Он состоит из двух плато, на которых и располагается лагерь. На нижнем — сам лагерь, а на верхнем находится изолятор. Кстати, изолированные продолжают свои ежедневные прогулки и купания. Будем надеяться, что изолятор не вернется к прежним порядкам.

Каждый день араб, который работает у коменданта, приносит мне в обед три котелка с едой. Это крестная Лизет посылает мне каждый день ту же еду, что она готовит и для своей семьи.

В воскресенье я пошел поблагодарить ее. Несколько послеобеденных часов я провел в беседе с ней, играл с ее дочками, гладил их по белокурым головкам, думая про себя, что иногда трудно знать, в чем заключается твой долг. Если двое полоумных не оставили свои идеи, над этими головками витает страшная опасность. Тюремщики не отнеслись серьезно к доносу Джирсоло и даже не отделили их друг от друга, а лишь послали на Сен-Жозеф.

Арно и Хутон со мной почти не разговаривают. Тем лучше. Мы относимся друг к другу вежливо, но соблюдаем дистанцию. Жан Карбонери вообще со мной не разговаривает: он сердится на меня за то, что я не вошел в его группу. Нас в группе четверо: Пьеро-придурок, Маркетти, который завоевал второе место на конкурсе скрипачей в Риме, (а сейчас целыми часами играет в лагере и навевает на меня черную тоску, и Марсори, корсиканец из Сета.

Я ни с кем не говорил о восстании, и у меня создается впечатление, что никто здесь не знает о провалившихся планах на Королевском острове. Держатся ли они еще за эту идею? Все трое они выполняют истинно каторжную работу. Им приходится таскать большие камни для строительства бассейна. На камень набрасывают веревку длиной в пятнадцать-двадцать метров, каждый заключенный обматывает веревку вокруг плеч и груди, хватается за крюк на конце веревки и тогда разом, как животные, они тянут камень в нужном направлении. Работать приходится под палящим солнцем, и это сильно изматывает и угнетает заключенных.

Со стороны пристани вдруг слышатся ружейные и пистолетные выстрелы. Я понял: сумасшедшие приступили к действиям. Что случилось? Кто побеждает?

Жан Карбонери, который не вышел в этот день на работу, подходит ко мне. Его загорелое лицо бледно, как смерть. Очень тихим голосом он говорит:

— Это восстание, Пэпи.

Я отвечаю ему довольно холодно:

— Какое восстание? Я ничего об этом не знаю.

Раздаются новые выстрелы. В камеру вбегает Пьеро-придурок.

— Это восстание, но я думаю, что оно провалилось. Банда сумасшедших! Бабочка, открывай свой нож. Убьем как можно больше прежде, чем сами погибнем!