Багульник

– Вот молодец!
– обрадовался Юрий, протягивая ему руку.
– Алешка, будешь меня провожать?

– Юра, не уезжай!
– почти умоляюще сказал Берестов.
– Я не знаю, что у вас произошло. Но поверь, Юра, я искренне, от души желаю вам счастья. В последние дни мне больно было смотреть на Ольгу Игнатьевну, так она страдает... А если все это, Юра, из-за того, что мы с ней задержались в Сирени, то это, прости меня, глупо...

– Ладно, Алеша, не будем. Тут дело поважней Сирени, - оборвал его Юрий.
– Я еду в двадцать три двадцать. Захочешь меня проводить - приходи!

К ночи подул резкий ветер. Он свирепо накидывался на тайгу, сбрасывая с деревьев снег, кружил поземку, бился об оконные стекла, которые со звоном вздрагивали. На соседнем дворе жалобно скулили собаки. Когда Ольга с Юрием вышли из дома, тропинка, ведшая к станции, была уже заметена. Юрий, не задумываясь, пошел через пустырь. Ольга едва поспевала за ним. В полушубке, валенках, закутанной в пуховый платок, ей было нелегко идти по глубокому снегу против ветра. Местами ноги проваливались по колени в сугроб, и она останавливалась. А Юрий тем временем уходил все дальше, сгибаясь под тяжестью чемодана, который он нес на плече.

– Ну куда ты спешишь, Юра?
– кричала ему вдогонку Ольга. Но он, видимо, не слышал и продолжал идти.

До поезда оставались считанные минуты, когда к станционному фонарю подбежал Берестов.

– Прости, Юра, что не мог раньше!
– сказал он виновато, сдвинув на затылок шапку-ушанку.

– Пустяки. Спасибо, что пришел!
– ответил Юрий, переведя взгляд на Ольгу.

Она стояла, прислонившись к фонарю, притихшая, молчаливая, с тревогой поглядывая в мглистую даль, откуда вот-вот должен был показаться поезд. За поворотом уже Дважды коротко прогудел паровоз. Через минуту оттуда ударила широкая полоса света, и почти сразу в густом белом облаке показалось огромное грохочущее чудище. Ольге стало страшно. Она испуганно отпрянула, но тут же опомнившись, кинулась к Юрию, упала ему на грудь и громко зарыдала.

– Прощай, Оля, прощай, моя милая!
– торопливо забормотал он, целуя ее в губы.

– Юра, заезжай к нашим, - отрываясь от него, сказала она.
– Сделай это ради Клавочки. Скажи ей, что мамочка скоро приедет за ней. И непременно пиши...

– Хорошо, Оля, напишу!
– пообещал он и, постояв мгновение в нерешительности, еще раз торопливо поцеловал ее и побежал к вагону, где его ожидал с чемоданом Берестов.
– Ну, Алеша, прощай и ты!
– сказал он, по-дружески обнимая его.

– Почему прощай?
– спросил Алеша.
– Разве мы больше не увидимся?

Юрий не ответил.

Схватив у Алеши чемодан, он забросил его в тамбур и, когда поезд тронулся, с подножки вагона крикнул:

– Оля, будь счастлива! Алеша, смотри за ней!

Берестов помахал рукой, а Ольга, прикрыв варежкой дрожащие губы, заплаканными глазами смотрела вслед поезду. Когда последний вагон скрылся в мглистом вихре, она с такой болью ощутила свое горькое одиночество, что из груди ее вырвался отчаянный крик:

– Алеша, где вы?

– Здесь я, Ольга Игнатьевна!
– ответил Берестов, подбегая к ней и беря под руку.

3

Назавтра Ольга не могла встать с постели. Болела голова. Саднило в горле. Измерила температуру и ужаснулась: тридцать девять. Приняв таблетку стрептоцида, опять заснула. Вскоре сквозь сон услышала, что кто-то на кухне хлопнул дверью. Это пришла Ефросинья Ивановна.

– Что с тобой, мамка?
– спросила сестра.

– Кажется, ангина!

– Это вчера прохватило тебя, наверно?

– Может быть, - неуверенно сказала Ольга.

– Я, однако, Алексея Константиновича пришлю!

– Не надо, Фросечка. Я ему напишу записку.

– А кушать чего надо тебе?

– Нет, только пить. Поставьте, Фросечка, чайник.

Ольга написала Берестову: "Алексей Константинович, я заболела. Кажется, ангина. Температура тридцать девять. Самочувствие сквернейшее. Отправьте с Фросей пенициллин. И, умоляю Вас, не смейте приходить! А если вздумаете прийти, обижусь! О. И.".

Через час Берестов отправил пенициллин и ответную записку: "Надо бы посмотреть Ваше горло, но не смею, раз не велите. Желаю здоровья. Пусть Фрося побудет с Вами, в больнице останется Катя. А. К.".

Вечером Ольге стало хуже. Температура подскочила к сорока градусам. Она с трудом глотала сладкий чай, который ей давала пить Ефросинья Ивановна. Временами впадала в забытье, металась, бредила. И Фрося решила позвать Берестова.

– Скорее идите, Алексей Константинович, совсем худо ей!
– сказала она, прибежав за ним.

Он быстро взял из шкафа ампулу, шприц и, как был в белом халате и без шапки, выскочил из больницы и побежал через дорогу.

Он застал Ольгу в бреду. Разметав руки, откинув голову на подушке, плотно сомкнув глаза, она бессвязно и непонятно для Алеши хриплым, задыхающимся голосом бормотала: "Дедуля, я тону, спасайте меня, спасайте! Там в мешке Юрины тапочки. Нет, я не могу оперировать вашего приятеля! Юра, где Клавочка? Да вы не волнуйтесь, Сергей Терентьевич, никаких шариков у вас не будет!.. Нет у меня старшего брата, дорогой Уланка..."

– Ольга Игнатьевна, пожалуйста, успокойтесь, - умоляюще сказал Алеша, взяв ее горячую влажную руку и нащупывая пульс.
– Сейчас сделаем укол, и сразу станет лучше.

Он легким щелчком отбил острый хоботок ампулы, набрал в шприц сизоватую жидкость и ловким уверенным движением ввел иглу под кожу чуть повыше локтя. Ольга сразу успокоилась, перестала бредить, приоткрыла глаза и, не сразу узнав Алешу, несколько секунд безучастно на него смотрела.

– Я только что уезжала куда-то...

– Лежите спокойно, Ольга Игнатьевна. Сейчас вам будет легче, - и плотнее закутал ее одеялом.
– И где это вы подхватили такую ангинищу?

Ольга тяжело задышала и, как сквозь сон, далеким голосом спросила:

– Почему вы здесь, Алеша?

Он как можно ласковей ответил:

– Потому что вы больная, а я - врач!
– И, к радости своей, заметил, что лицо ее слегка оживилось.
– Надо бы посмотреть, что у вас с горлом...

Она попросила пить.

Он поил ее чаем с ложечки, как маленькую, и с нежностью глядел в ее тихие, немного запавшие и, как всегда, влажно блестевшие глаза, не понимая, почему она не велела ему приходить. Потом он мысленно стал ругать себя, что не проявил настойчивости и не поговорил серьезно с Юрием. Во всяком случае, Алеша был уверен, что Юрий скоро вернется, и решительно не понимал, почему так убивается Ольга Игнатьевна. Неужели из-за каких-то там "буковых лесов" дело у них дойдет до разрыва!

Вдруг Ольга сделала рукой слабое, непонятное движение и шепотом произнесла:

– Вот я и осталась одна...

– Вы опять волнуетесь, - сказал Алеша построже.
– Заснули бы! Мне, кстати, всегда нравится, как вы говорите больным: "Усните, голубчик, сон самый лучший доктор!" Так давайте, голубушка, усните!

Он поправил сбившуюся набок подушку, натянул ей на плечи одеяло и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Проснувшись в седьмом часу утра и увидав, что рядом сидит Катя, Ольга догадалась, что это Берестов прислал ее дежурить.