Балканы

Да куда уж тут уйдёшь!

Подо мной открытое море. Береговой линии почти не видно. Правый двигатель выключен. На приборной доске вздрагивает резиновая игрушка. Будто сам самолёт нервничает. Руки уже тянутся к держкам. В мыслях только одно — хреново, что у сербов не было спасательных поплавков АСП-74.

В этот раз «гадкий утёнок» меня уже не доставит домой.

Глава 25

Темнота в глазах рассеивается. Медленно я опускаю ручку на деревянной двери. Щелчок отдаётся в голове, будто сигнал к началу чего-то важного. Аккуратно переступаю порог и попадаю в большое помещение.

— Вон, двух «зайцев» вижу, — громко указывает высокий мужичок в лётном комбинезоне расцветки «Бутан» на два прицельных шара на бильярдном столе, расположенных вплотную друг к другу.

— Не-а. Не получится, — поправляет шлемофон человек в форме полярного лётчика.

В углу работает цветной телевизор. На полке слева играет кассетник «Шарп». Однозначно привезён из Афганистана. Чуть дальше у окна стол, где двое мужиков играют в шахматы. Только вот форма на них такая же, в которой летали в Великую Отечественную войну. У каждого на груди звезда Героя Советского Союза, а из сапога торчит свёрнутая карта.

— Никогда бы не подумал, что Динамо из Тбилиси выиграет Еврокубок, — качал головой мужик, похожий на татарина.

У него и вовсе две звезды Героя на груди. И вокруг ещё несколько человек, чьи лица мне знакомы. Вот только… их всех нет в живых.

Похоже, что я в святая святых любого аэродрома — лётной комнате. Дверь позади меня открылась, и вошёл человек суровой внешности.

— Валерий Палыч, партию в шахматы? — спросил у него один из «фронтовиков».

Похоже, что со мною рядом сам Чкалов. Блин, ну я точно умер. Опять!

— Не-а. Сейчас опять под мостом пролетел. Получилось, но никому не советую повторять, — улыбнулся он и посмотрел на меня. — Так, у нас новенький. Как звать?

— Сергей Родин, — ответил я, и Чкалов протянул мне руку.

— Родин, Родин… вспомнил. Пару человек о тебе говорили. А где Ванька Швабрин? Он тебя постоянно вспоминает.

— Да он всё на корабль садится. Сказал, пока сотню не сделает, не успокоится, — сказал из дальнего угла средних лет мужчина крепкого телосложения.

Когда он встал во весь рост, я его узнал сразу. Валерий Алексеевич Томин, одетый в песочный комбинезон, медленно шёл ко мне навстречу.

— Ребя, какими судьбами? — спросил у меня Томин, крепко пожимая руку.

— Пока не ясно. Не заметил, как и…

— Умер? Случается. Я вот тоже до последнего выводил самолёт и не вывел, — сказал Валерий Алексеевич.

Похоже, что именно сюда попадают погибшие лётчики. Небесная лётная комната, где все равны между собой.

— Сергей, а по-моему, тебе не сюда, — улыбнулся Томин.

— А куда?

Валерий Алексеевич почесал затылок и повернулся к ещё одному мужчине в этой комнате. Пожалуй, этот человек — заслуживает своего почётного места.

В кресле-качалке рядом со старым патефоном, читая газету «Правда», сидел сам штабс-капитан Нестеров.

— Пётр Николаевич, что там про Родина пишут? — уточнил Томин.

Нестеров сложил газету и повернулся ко мне. Он медленно подкрутил свои усы и улыбнулся мне.

— Рано. У него ещё есть дела.

Меня будто в грудь ударили. В глазах вспышка света и сирена об облучении громко орёт, отдаваясь в голове эхом. Сознание говорит, что пора «выйти из кабинета», но правая рука не хочет отпускать ручку управления. Такое ощущение, что на индикаторе лобового стекла высвечивается надпись «Сиди».

— 711й, три противника с Запада, дальность 40. Уходите! — едва ли уже не кричит в эфир ОБУшник.

Времени нет переваривать всё то, что сейчас пробежало перед моими глазами. Секунды превратились в сплошной 25 кадр. И кажется, что стрелки часов встали как вкопанные.

Надо попробовать уйти, снизившись как можно ближе к водной поверхности. Возможно, получится скрыться в утренней дымке. Опасно, но другого выхода нет, если я хочу остаться в живых.

Глубокий вдох и выдох. Пора!

— 711й, три единицы. Отставить! Семь! Нет, три… ещё кто-то.

Странная информация с земли. Но тут в тишине радиоэфира прозвучала знакомая фраза.

— Отошёёёл!

— Слева обхожу. Вертится зараза!

— Да не уйдёт.

Первая реакция, что я и правда умер. Лечу вниз и всё надеюсь на чудо. Но его не случилось. Просто появились свои.

И говорят они на… русском!

— 711й, три противника уходят. К вам приближаются двое. Вроде свои! — радостно доложил офицер боевого управления.

Начинаю понимать, что в воздухе есть ещё кто-то. В самый последний момент смерть вновь меня отталкивает. И от этого на душе весьма трепетно. Осталось посмотреть на тех, кто помог.

Я повернул голову влево. Медленно и очень близко ко мне подлетел Су-27К. Эту сине-белую раскраску я ни с чем не перепутаю. Как и рисунок орла на киле.

— Брат, правый двигатель — бабах! Понимаешь меня? — махал мне из кабины лётчик.

Голос настолько мне знакомый и родной, что этого человека я узнаю всегда. Один из двух главных «сорванцов» во всей морской авиации — Гера Борзов. Кто ещё мог так красиво «разобраться» с американцами?

— Да. Всё хорошо, — ответил я на сербском.

И тут же справа от меня показался ещё один Су-27К. Голос этого лётчика я тоже ни с кем не перепутаю.

— Готовы прикрыть. Топлива хватит, — вышел в эфир Паша Ветров.

Символично, что где-то здесь над морем только что был его дядя. К сожалению, судьба Гаврюка неизвестна, но сомневаюсь, что он выжил.

— Дотяну. Спасибо.

— Эм… чей-то голос знакомый, — тихо произнёс в эфир Гера.

— Да, показалось. Удачи, братэ! — помахал крылом Ветров и красиво ушёл в сторону, позволив мне самому долететь до аэродрома.

Я сглотнул комок, появившийся у меня в горле. Сел поудобнее и начал работать. Надо добраться до Подгорицы — ближайшего аэродрома. И название его Голубовцы.

— Ромашка, я 711. Был пожар правого, сейчас потушен. Иду на одном. Прошу посадку в Голубовцах, — запросил я.

— Вас понял. Информацию передал.

До аэродрома 170 километров. Главное, чтобы никто меня сейчас не атаковал. Да и левый двигатель не встал.

— 711й, Голубовцы-старт! — запросил меня руководитель полётами. — Аэродром повреждён. Длина полосы 1800 метров. В центре полосы большая воронка. Готовы к посадке?