Банк
Шрифт:
Гордый и взъерошенный, вылез он из желоба. Высоко наверху стояла малюсенькая фигурка со сложенными на груди руками.
— Воздуха, воздуха набери! — попытался докрикнуть он.
Она вяло махнула и опустилась в желоб. А еще через секунду безмолвно пронеслась вниз и погрузилась под воду. Увидев, как беспомощно она барахтается, в панике потеряв ориентацию, Забелин бросился к желобу и, выхватив, поспешно поставил на ноги.
Рот ее был широко открыт, она хрипела, глаза были полны ужаса.
— Я ж кричал, чтоб не дышала, — прижимая к себе содрогающуюся от непрерывного озноба девушку, бормотал Забелин.
Вот уже несколько часов, не в силах ничем заняться, Наталья крутилась непрестанно в кресле, выкуривала одну за другой сигареты и неприязненно косилась на застывшие усики настенных часов.
Появление Максима — без стука — ее испугало.
— Чему обязана?
— Красоте собственной. Сразу — «чему обязана?» Имей в виду — казенщина красивой женщине идет, как кирза под мини-юбку. Может человек просто зайти поплакаться?
— Ты ничего не перепутал? Местком — это через две двери.
— Да будет тебе, Натка, выеживаться. Вижу ведь, что тоже не в себе. Может, объяснимся? Хочу позволить тебе меня простить.
Ответ напрашивался сам собой, и Наталья не удержалась:
— Позвольте вам этого не позволить.
Но тем самым и поломала дистанцию, на которой старательно удерживала его вот уже несколько дней.
— Пошто своего верного холопа мучишь, боярыня? То вроде приближаешь. Вот-вот оттепель. Я по простоте сразу душу нараспашку. И тут опять — бац морозцем! А у меня, между прочим, бронхит хронический.
— Специально готовился, чтоб покрасивше?
— Ну и готовился. — Максим вспрыгнул на крышку стола, поерзал, поудобней усаживаясь. — Виноват я перед тобой, многажды уже каялся. Так сам себя за все эти годы потерянные и выпорол. Но жизнь-то не кончилась, Натаха. Ну не можем мы друг без друга. Так чего, так и будем кичиться, пока импотенция не одолеет? Знаю, недостоин. Но тогда кто тебя вообще достоин? Через всю эту грязь…
— Господи, опять за свое?.. Да слезь ты со стола, к чертовой матери!
— Уже. Ну что ты глазищи свои немыслимые округлила? Любишь ведь. А меня знаешь как при виде тебя прихватывает? Я ведь по утрам специально пораньше приезжаю, просто чтобы увидеть, как ты над асфальтом летишь.
— У-у! — завыла Наталья. — Эва куда тебя! Очнись же. Не летаю я уже давно. Кончилось топливо! Ты мне бесконечно рассказываешь, как жил. Но я-то эти годы тоже жила. Выживала. Почему не спросишь как, — она сделала усилие, — с кем! Так вот, будешь премного удивлен…
— Не надо, — поспешно попросил сникший Максим. — Не надо меня удивлять. Думаешь, сам не понимаю, что не могла такая, извини, телка столько лет одна? И с кем, нашептали. Но только ничего это не меняет. И хочу, чтоб ты это знала. Я, собственно, зачем зашел? На день рождения пригласить.
— День?.. — Наталья изумленно перевела взгляд на висящий календарь, на котором сегодняшнее число выделялось, разрисованное пастой, будто проволокой обмотанное. — Ой, Максик! Прости…
— Ничего, старик Макс привык к невниманью. Я тебя вечером в шесть часов у себя жду. И не делай
такую ужасную нюню.— Увы, не судьба. Поверь, мне правда жаль, но у меня встреча на семь назначена. Чисто деловая.
— А я с шести ждать буду. Поставлю «Абрау-Дюрсо», торт, цветы, свечу потолще зажгу…
— Не могу обещать…
— А я жду. Учти, кстати, свеча церковная, на сутки рассчитана.
И, не давая ей ответить, Максим быстро выбежал в коридор, откуда тотчас послышался его распекающий кого-то голос.
Решившись, Наталья подняла трубку.
— Алло, охрана? Я на восемнадцать тридцать заказывала три пропуска: Подлесный Вячеслав Иванович и с ним еще двое… Да. Аннулируйте, и не пропускать. Спасибо.
И решительно вышла из кабинета.
Как и всегда, все в коридоре с облупленными стенами и скрипучим полом дышало деловитостью — вокруг сновали озабоченные люди в потертых синих халатах. Она бы, пожалуй, не решилась на пари утверждать, что именно с оживленной озабоченностью обсуждают сейчас в каждой из бесчисленных курящих группок. Зато безошибочно могла определить, о чем не говорят, — о работе. Тех немногих, кто, собственно, и двигал эту пресловутую науку, в коридорах увидишь нечасто.
На лифте Наталья поднялась на десятый этаж и будто во времени переместилась, оказавшись в том коридоре, но покрытом ковром, сияющим свежестью и оптимизмом, с множеством дубовых дверей с кодовыми замками и витиеватыми вывесками. В холлах для приглашенных гостей среди кожаной мебели стояли вазоны с цветами и импортные телевизоры. В дальнем углу перед витой лесенкой наверх висела табличка — «PRIVATE», вход в Зимний сад".
— Что-то ищем? — возле Власовой возник секьюрити в сшитой по фигуре форме.
— Да, Александра Борисовича, — и, не дожидаясь реакции, толкнула знакомую дверь — финансовый директор имел запасную резиденцию на этаже арендаторов.
При виде входящей на хмуром, скрытом огромными очками узком, испещренном морщинками лице Петракова появилась радостная и вместе с тем озадаченная улыбка.
— Наташенька моя пришла! А я тут, понимаешь, последние бумаженции разбираю. Не чаял. Мы вроде договорились на семь у тебя с договорами. Или… передумала?
— Передумала. Надо поговорить, Саша.
Забелин стоял в лоджии, раздраженно вслушиваясь в ночной плеск моря и пытаясь разобраться в новых для себя ощущениях.
После аквапарка, разместившись, они спустились в вечерний ресторан. Лицо Юли, с интересом всматривающейся в бокал сухого, светилось от несходящей задумчивой улыбки.
— Юлочка. — Они только что вернулись после очередного танца. — Как же мне хорошо с тобой.
— У? — Она отвлеклась от бокала. — Это не со мной. Это местный воздух.
— Чепуха. Полная чепуха. Хоть в эскимосском чуме, но — ты!
— Но я не хочу в чум. — Она хихикнула. — Хорошее вино. Я, вообще-то, не пью. Но это хорошее.
От дневного страха не осталось и следа. Забелин сидел напротив, глядел на чудное ее лицо и утопал в нежности.
— А ты помнишь, что сказала мне там, в трубе?
— В трубе? Разве там можно было еще и говорить?
— Значит, послышалось? Жаль. Это было так здорово.
— В самом деле? Тогда, может, не послышалось.
— Но тогда… Должен ли я понять…