Банк

— Очень может быть. Ты только не торопи, ладно?

— Ладно, — охотно согласился он. — Десять минут молчу как партизан. А потом поднимаемся ко мне.

Но потом произошло что-то непонятное. Без видимой причины она сделалась той вялой, ушедшей в себя «плохушкой», какой была при их знакомстве. Поднявшись на этаж, кивнула без выражения и, даже не попрощавшись, быстро заперлась в своем номере.

— Да на кой черт мне все это, — выругался вслед Забелин. И теперь, озлобленный, он поверял равнодушному к нему морю все, что он думал по поводу себя и своего неуклюжего, к тому же неслучившегося романчика.

В дверь постучали. На пороге, переодетая в халат, но с тем же мрачно-углубленным видом, стояла Юля.

— Что случилось? — Он не смог преодолеть неприязнь, и она отшатнулась было, но решилась.

— Можно я у вас побуду? Недолго. Как-то мне одной неуютно. Я бы выпила чего-нибудь, — поежившись, девушка прошла к ближайшему креслу.

— Шампанское всунули теплое. — Забелин все-таки захватил бутылку из ресторана. — Пойду подержу под водой.

Но едва он скрылся в ванной, как из гостиной донесся придушенный вскрик.

Он выскочил стремительно.

Юля, свесившись в кресле, хрипела. Лицо ее, с выпученными глазами и перекошенным ртом, сделалось отталкивающим, из угла губ обильно вытекала слюна. Трясущееся в конвульсиях тело сползало на пол. На долю секунды зрелище это вызвало в нем невольное отвращение, но надо было помочь. Стряхнув оцепенение, он подхватил ее, падающую, и изо всей силы прижал к себе колотящееся тело. Он услышал скрежет перетираемых друг о друга зубов и резким, сильным движением разжал их. Рукав его рубахи стал мокрым от непрерывно льющейся слюны. Она еще продолжала хрипеть и извиваться в его тесных объятиях. Потом постепенно затихла. Открытые глаза ее застыли, с мольбой глядя на него.

— Все хорошо, все хорошо, — произнес он. — Уже хорошо.

Забелин поднялся, перенес маленькое тельце на кровать, пытаясь ее успокоить. А она, неподвижная, все так же умоляюще смотрела на него. И наконец Алексей понял: она его не видит и не слышит. Лишь инстинктивно ручкой уцепилась за рубаху, словно моля о помощи. И тогда на месте появившегося было невольного отвращения к уродству в нем возникла и стала разрастаться волна бесконечной нежности к несчастной девочке и страх при мысли, что она может умереть.

— Так вот оно! — бормотал Алексей, с силой встряхивая ее за плечи и судорожно прикидывая, как, не зная языка, вызвать врача. — Вот оно что!

— Что «оно»? — прозвучал слабый голос.

Лежа на кровати, Юля оглядывалась в сильном беспокойстве:

— Как я здесь?.. Со мной что-то было.

Забелин кивнул.

— Опять! Господи, опять. — По ее лицу потекли слезы. — И как же стыдно. Ты… вы уж простите!

— Ты! Ты! Что еще за «вы»? Только «ты». И все ерунда, все отступит.

Юля благодарно провела по его запястью:

— Я полежу чуть-чуть.

Поспешно кивнув, он вышел в гостиную.

— Дверь! Только не закрывайте дверь!

Он подошел к мини-бару, выгреб миниатюрные бутылочки с коньяком, виски, водкой и, беспрерывно свинчивая головки, влил все во вместительный стакан и одним махом выпил.

Спустя некоторое время тихо вышла и Юля. Удрученная, села в то же кресло.

— Напугала?

— Без проблем… Разве что чуть-чуть.

— Можно выпить? — Давясь, она сделала большой глоток шампанского, закашлялась. — Это эпилепсия, — безысходно объяснила Юля.

Чуть помолчала.

— Хотя я надеялась. Я сделала томограмму, и мне сказали, что очага нет. Как же я обрадовалась.

Забелин вспомнил вспыхнувшее жизнью лицо после того телефонного звонка.

— Наверное, снимок не получился. Это года три назад началось. Сначала во сне. Я-то не помню — муж заметил. Я замужем была.

— Удрал?

— Он ребенка хотел. А я стала бояться. Врачи, правда, говорили, что можно.

— А что еще говорили врачи?

— Много. Что это родовая травма. Оказывается, так бывает — может двадцать, тридцать лет не проявляться. И что надо… — Она замялась.

— Что надо?

— К психиатру на учет. Чтобы психотропными все время давил. А иначе — эпилептический синдром.

— Эпилептический… чего? — Забелин изо всех сил пытался выглядеть ироничным.

— Синдром. Это когда вроде комы. Я не хотела. Лечилась как могла. К знахарям ездила. Даже решилась на операцию — мне сказали, что за границей за сто двадцать тысяч очаг можно вырезать. После томограммы думала — пронесло, месяц ведь приступов не было. И вдруг — очень я сегодня испугалась под водой — будто голос какой-то говорит: «А теперь я тебя утоплю». И я впрямь тонуть начала.

— Тоже — тонуть. Так, хлебнула чуток. Сильный же ты человек, Юля. Столько страха — и одна. Все в себе.

— У каждого своих забот хватает. А мне это наказание Божье. Хотя был момент, размечталась. Не поверите — о вас. Но Бог напомнил. Вы не бойтесь, я сейчас уйду.

— Опять двадцать пять. Это тебе пора перестать бояться. Мы ведь теперь вдвоем, так?

Почувствовал, как притихла она.

— Так! Нет ничего неизлечимого, кроме смерти. И гробить тебя психотропными мы не станем. Тут главное, чтобы вместе. Между прочим, я классный массажист, особенно на позвоночнике. Зря улыбаешься, это все связано. И насчет толковых врачей, так тоже, знаешь, связями оброс. И вообще — сразу из аэропорта заедем к тебе. — Отвечая на безмолвный вопрос, сердито добавил: — Вещички заберем. Раз уж ты под мой медицинский присмотр переходишь, то и жить у меня будешь. Не сердись. Это я тебе так неуклюже в любви объясняюсь.

— Но зачем тебе это? Увидел же…

— А не твое дело. Разговорилась больно.

Он прервался, потому что Юля, поднявшись, обхватила его за шею.

— Алеша, я там, в трубе, только половину, но… я тебя очень, очень. Только ты знай, знай только. Ты ничем, ничем! Если что… Если не получится, ты не обязан. Я сама уйду тут же, как увижу. Потому что это за грехи.

— Молчи же!

— Нет, нет, это важно! Я поняла — нельзя становиться рабом денег. Они — инструмент. Но когда они цель, то тогда приходит беда. Ты понимаешь, да?

— Успокойся. Нашла время.

— Но ты дослушай! Деньги либо приносят благо, либо разрушают. Главное, что в душе. Мы не должны погружаться в корысть!

— Ну, хорошо, не погружайся. Тебе причитаются сто двадцать тысяч. Раздай их своим монастырям, церквам, если тебя это успокоит. Только помни, что кто-то их же и разворует.

— Не милостыню, нет! — Юля возбужденно приподнялась на кровати. — Я все придумала: надо создать фонд детских домов. Сначала на мои деньги. Я буду их вкладывать — я это умею, а прибыль штучно распределять. Это и будет благо. И тогда Бог меня простит.