Барракуда

Если правда, что опьянение рождает сумасшествие, то за этим столом собрались одни безумцы. Потому как все они были пьяны: верой в успех, похвалой режиссера, предвкушением заслуженного отдыха и радостью стайера, рвущего грудью финишную ленту. Взаимные обиды, претензии, склоки остались позади, вырезались из памяти, как лишние кадры при монтаже, исчезли без намека на повтор. Все искренне любили каждого, хвалили друг друга взахлеб, скромно принимая ответную похвалу, и гордились своей работой — запойные алкоголики, хлебавшие отраву творчества.

— Станцуем? — схватила руку чужая рука.

Кристина обернулась. Пошатываясь на кривых ногах и скалясь, ее тянул к себе Николай Спицын, в народе просто Спица. Водитель съемочной группы был, пожалуй, единственным, кто выпадал из их команды. Лет тридцати пяти, приземистый, с вечной ухмылкой и недобрым прищуром. Пряталась в нем какая-то гниль, и люди интуитивно его сторонились. Шоферил он, правда, классно, мог сутками держаться за баранку, безотказно пахал за копейки и не грозил, как другие, что лучше уйдет в таксисты. Сейчас этот рыжий обрубок по-хозяйски тянул к себе Кристину.

— Спасибо, нет.

— Гнушаешься?

— Просто не хочу танцевать.

— Да? А кто ты такая, чтобы мне отказывать? С режиссерами, небось, кувыркаешься, а с шоферами и сбацать не желаешь? — Кристина опешила. Спица, как сорвался с цепи: таким агрессивным хамом он не был никогда. Одно дело — коситься угрюмо, другое — харкать злобой в лицо. — Ну, — дернул он снова за руку, — пошли!

— Куда? — спокойно спросил Ордынцев, выросший как из-под земли.

— Я пригласил ее на танец, — ухмыльнулся водила. — Нельзя?

— Можно, только…

— Слыхала? — перебил рыжий. — Слово хахаля — закон! — и больно дернул за кисть.

— Ты не дослушал, Николай, — побелел Евгений Александрович, — но дождался.

Дальнейшее произошло в секунды. Режиссер неожиданно развернулся и с силой заехал водителю в челюсть. Тот упал — и так нетвердо держался на ногах. Народ вокруг остолбенел и затих, даже музыка вдруг заглохла. В наступившей тишине отчетливо прозвучал невозмутимый голос.

— Он оскорбил мою невесту, а значит, и меня. Кто хочет, может нас поздравить. Сегодня мы с Кристиной подали заявление, — и уточнил для ясности, — в ЗАГС.

Хлопушина ахнула, Элеонора застыла с вилкой у рта, Фима одобрительно кашлянул. А ошалевшая невеста ни к селу, ни к городу вспомнила дачную соседку Самсониху. «Много желать — добра не видать», — любила повторять старушка. Не всегда седина сильна мудростью.

Глава 8

1988 год

— А если бы я отказала тебе?

— Так по пташке клетку мастерят, — довольно ухмыльнулся Евгений, — и плотник здесь не человек — судьба, спорить с ней бессмысленно и глупо.

— Ты фаталист?

Ордынцев запрокинул голову, наблюдая за птицей в ярком оперении.

— Старые люди говорят: на Бога положишься — не обложишься. По молодости меня это злило и вызывало презрение. Я всегда пытался сам схватить судьбу за узду, оседлать, подчинить своей воле. Чтобы править, а не плестись послушным хвостом. Твердил об упоении в бою, не умел прощать, никого не удерживал, верил только в себя и всегда предпочитал стоять на ногах, чем в ногах валяться, — он замолчал. Темные стекла скрывали глаза, загорелое лицо не выдавало эмоций, и было безмятежным, как летний деревенский вечер.

— А сейчас?

— Нельзя идти вперед без смирения, Крысенок, погибнуть можно, — Ордынцев снял очки, зачерпнул песок, зажал в ладони и, медленно ссыпая обратно, пристально наблюдал за желтым сухим ручейком. — Смотри, как точно и нежно ложится в лунку, будто к маме льнет. А все потому, что я угадал его желание: вернуться туда, где место песку отвела природа. Но если б вдруг случился ветер или, не дай Бог, ураган, развеял бы к чертовой матери повсюду эту жалкую горсть, засыпал людям глаза, забил ноздри. И то, что ублажает сейчас наши пятки, обернулось бы злостью, досадой и болью. Дурная сила, малыш, славы не приносит, к добру не ведет. Мы все — песок, птица, человек — живем по одному закону: выжить. Человеку выживать легче, он наделен разумом. А от разума до ума всего шаг. Когда научишься угадывать другого, мыслить и понимать, шагнешь легко. А там и до успеха рукой подать. Потому как человек, Крысенок, в отличие от песка стремится не только сохраниться, но и преуспеть.

— Чтобы выжить и добиться успеха, я должна угождать? — не верила своим ушам Кристина.

— Не угождать, но угадывать и понимать. Распознавать чужие слабости и силу.

— Зачем?

— Для собственного блага. Эгоизм не порок, милая, скорее стимул, — улыбнулся муж и посмотрел на часы. — Мы собирались сегодня в океанариум, не передумала?

— Черта с два! — молодая жена лихо нацепила широкополую соломенную шляпу, вскочила на ноги и прихватила белое пушистое полотенце с монограммой отеля.

— А чертыхаться ни к чему. Ты — царица, не сапожник, — шутливо заметил Ордынцев, поднимаясь следом. — Отдохнем пару часов, пока не спадет жара, и пойдем смотреть на рыб, идет?

— Едет!

…Она жила в ирреальном мире, и это было странно, страшно и смешно. Океан, улыбчивые загорелые люди вокруг, пальмы, богатые витрины, вылизанные улицы (порошком их, что ли, моют?), роскошные лимузины, чужой шелестящий язык — все пилось жадно, взахлеб, прямо из горла. Кристина впитывала в себя эту жизнь, как запойный алкаш — алкоголь, и точно так же, словно в белой горячке, путала явь с бредовыми глюками, бессмысленно озираясь по сторонам. Ночами таращилась в темноту, пытаясь осмыслить безумный кульбит своей судьбы. Рядом посапывал прирученный лев, за окном пофыркивал океан, ночной ветерок тормошил шелковую штору, где-то звучала музыка — голова отказывалась верить тому, что окружало тело. И выдавала единственную мысль: всем верховодит Случай. Именно этот непредсказуемый господин сцепляет случайности и заставляет их топать стройным гуськом к цели, о которой человеку до поры до времени знать не дано. В самом деле, столько «бы» да «кабы» случилось в ее судьбе на старте, что по-другому объяснить такой финал спустя четыре года невозможно. Кабы не прихватило живот у важного чиновника, не попасть бы ему под отцовский нож, и не видать бы ей тогда «Экран» как своих ушей, а значит, не встретить Женю.

Свадьба прошла тихо и скромно, оба не хотели пышной пошлости. Он — из принципа, она — из потворства этому принципу. Белое платье, правда, было, на нем настоял жених. Евгений уверял, что белый цвет ей дан судьбой, а когда надевал на палец старинное кольцо с алмазом, шепнул, что перстень станет талисманом. Видно, так оно и есть, потому что с той минуты молодая жена тут же скакнула в сказку. Просторная квартира в центре, престижная работа, громкие имена, с которыми запросто теперь болтала, собственная новая фамилия, известная почти всей стране. И, наконец, эта поездка в Сан-Франциско, подарок ко дню рождения. Скажи кто-нибудь даже пару лет назад, что с ней такое случится, покрутила бы пальцем у виска. Но безумная выдумка обернулась чистой правдой, в которую до сих пор верилось с трудом. Кристина Ордынцева была так счастлива, что иногда становилось не по себе, ведь известно: за все в этой жизни приходится платить А если плата окажется вдруг непомерной?. Но вспомнился как-то чердак в родительском доме, и счастливица решила, что ее везение уже оплачено с лихвой. На том и успокоилась. Накануне вылета позвонила мать. Мария Павловна пожелала, как водится, счастливого пути, повздыхала, довольная, в трубку, приговаривая, что материнские уроки воспитания не прошли для дочери даром, передала привет зятю. Потом прочистила горло и робко спросила.

— Детка, ты не будешь против, если меня тоже кто-нибудь попытается сделать счастливой?

— А что, и кандидат уже есть?

— Не пошли, пожалуйста, — в голосе прозвучали незнакомые нотки, — папу не вернуть, а я далеко не старуха. Одной ведь рукой, Кристина, и узла не завяжешь, тем более, что к старости рука слабеет.

— Извини. Конечно, ты права. Я поддержу любое твое решение.

— Спасибо, доченька! — повеселела Мария Павловна. — Береги себя.

— Ты тоже, — Кристина повесила трубку, одной заботой стало меньше.