Барракуда

— Это не демократия, это дурь несусветная.

— А мы со Степкой, вообще, ничего не знали! — радостно доложилась третья, ловко раскладывая газеты. — К бабке ездили, под Тверь, у нее забор повалился. Достала моего: приезжай да приезжай, почини. Ну, мы и мотанули на три дня. Грибков набрали, ягод, я варенья наварила. Бабка бусы подарила, сказала, какой-то настоящий камень. Чудачка, нашла, кому дарить! В почтовый ящик с этими бусами соваться? Была б у меня дочка, ей отдала, а парню на кой?

— А что за камень-то? Белый?

— Голубой.

— А мой дурень все дни на улицах околачивался, свободу защищал. Ну не идиот? Так и убила бы! Я как узнала, что танки стреляют, чуть в штаны не наложила. Все, думаю, конец мужику!

— Твой Сашка до того проспиртован, что никакая пушка не возьмет, — Марья Ивановна ухватила стопку «Московской правды» за нижний хвост правой рукой, поплевала на пальцы левой. — Перегаром как дыхнет, любой танк загорится. Не мужик — Змей Горыныч! — и, прищурившись, привычно заскользила обслюненными пальцами по раскрытому газетному вееру, сосредоточенно шевеля губами.

Ее товарки дружно принялись обсуждать проблему пьянства и женской доли, а Кристина уткнулась в ходовик, стараясь не ошибиться. Заканчивалась вторая неделя ее пребывания в новой должности — почтальона. Рабочий день начинался в шесть утра, с семи до восьми — обход участка со свежей прессой, потом — короткий забег домой, завтрак и снова на почту, в два часа труба трубила отбой. Работа не сложная, как у палача: на воздухе и с людьми. Только более гуманная: не рубить забубенные головы, а обносить их кашей из лести и вранья, приправленной пресной моралью. Народ такую стряпню поглощал охотно, скандалил, если не находил в почтовом ящике очередную порцию. По неопытности пару раз досталось и новенькой, но потом та пообвыклась и расправлялась с кормежкой не хуже других. Для всех Кристина Окалина нежилась в отпуске. Грибы, ягоды, крепкий сон, свежий воздух, парное молоко, речка, черноморский загар, флирт, бокал сухого вина в прохладном баре, книжка, слегка присыпанная пляжным песком, — бархатный сезон, сказка на любой вкус. «Отпускница» отключила телефон, заткнула рот Мишке, Стасу сочинила байку о срочной поездке к умирающей тетке в Смоленск, наплела матери про путевку в Сочи — изовралась перед всеми, и со спокойной совестью потопала по жизни дальше. Не жаловалась, не искала понимания и поддержки — жила, как сама считала нужным, не другие. Конечно, рано или поздно все вылезет наружу, ведь Москва, и вправду, большая деревня, а слухом земля полнится, не то, что столица. Первой, естественно, узнает Зорина, вторым на очереди Стас, сплетни не обойдут стороной и Мишку, про Ольгу даже нечего говорить. Но биться из-за этого головой о стенку виновница скандала не собиралась, как не собиралась лить горькие слезы по поводу бесславного конца карьеры. Она почему-то была уверена: эти трудности временные, надо просто их перетерпеть. Как говорил ее знаменитый муж, жизнь — не сироп, если хочешь узнать ее истинный вкус, не бойся горчинки, острая приправа лишь возбуждает аппетит. А отец, вообще, вдалбливал с детства: «Судьба, Крысенок, любит потискать хорошего человека, иногда и пережмет слегка. Но ты виду не подавай, что больно. Улыбайся да жди, когда отпустит. Это она не по злобе с тобой так — по ошибке». Докторская дочка и режиссерская жена крепко зарубила себе на носу мудрые слова обоих. И как только ее турнули с одного места, засунула гордость поглубже и тут же пристроилась на другое. Снова пошли в ход парик и очки. Но сразу выяснилось, что наивная маскировка никому не нужна: здесь были больше заняты мужьями, детьми, добычей продуктов, скудным семейным бюджетом и рецептами дешевой выпечки. Почтальонши приняли новенькую дружелюбно, с симпатией, но сдержанно, как будто сразу просекли, что в их стаю эта птичка залетела ненадолго.

Кристина молча слушала безобидный утренний треп и, как ни странно, отдыхала душой. Ей никто тут не льстил, не заглядывал умильно в глаза, не завидовал, не набивался в друзья, поливая грязью за спиной, — просто здоровались и без намеков прощались, озабоченные своими делами. И эта приветливая отчужденность грела лучше самой нежной дружбы.

Сегодня Окалиной впервые поручили разносить пенсию. Для Мишки, наверное, такие деньги — смехотворная сумма, а его «сестренка» вцепилась в сумку с этим «смехом» мертвой хваткой, моля Бога, чтобы все обошлось хорошо. Все и обошлось, накладка случилась, как всегда, на последней минуте.

По такому случаю она вырядилась: надела старенькие джинсы, нацепила давно забытую ветровку, не устояла перед париком с очками. В зеркале себя не узнала и от души пожелала погасшей «звезде», чтобы так же поступили и другие. Пожелание сбылось. Довольные пенсионеры радостно тыкались шариковой ручкой в строчку, старательно выводили подпись и, благодарно вздыхая, выпускали благодетельницу за порог. Некоторые пытались сунуть в руку мелочь, это было смешно и трогательно. «Забывчивая» молодая почтальонша оставляла копейки на кухонном столе или тумбочке в прихожей.

Кристина заглянула в ходовик, оставалось двое: одна в соседнем доме, другой в десяти минутах быстрой ходьбы. Пенсионная дебютантка деловито поправила ремешок сумки, нажала кнопку лифта и спустилась вниз. Сентябрьское солнышко ласково прогревало парик, на углу выстроилась очередь за помидорами, бабулька с озабоченным видом тащила бидончик и обвязанный белой тряпкой огромный букет (наверняка, торговать дачными астрами), у светофора молодая мама воспитывала свое ревущее чадо, сердито дергая за пухлую ручонку, — жизнь текла своим чередом, и проблемы блондинки в очках ее не волновали. Разносчица пенсии вошла в подъезд, вторая квартира, конечно, внизу, протянула руку к черной кнопке, дверь распахнулась, не успев принять звонок. На пороге стоял Станислав Корецкий, из-за его плеча выглядывала сухонькая старушка с пушистым облачком седых волос, в темной юбке, белой, с кружевным жабо старомодной блузке и серой вязаной кофте.

— Спасибо, Стасик, что не забываешь, — она увидела почтальона, — ой, пенсию принесли! — обрадовано всплеснула руками. — А вы, наверное, новенькая? Проходите, девушка, в кухню, я сейчас, вот только гостя провожу.

Гость равнодушным взглядом скользнул по онемевшей девице с сумкой на ремне, в его глазах ровным счетом ничего не отразилось. Почтальонша воспрянула духом.

— Не беспокойся, пожалуйста, теть Женя, я знаю, где выход, — он наклонился и нежно поцеловал морщинистую щеку.

— Спасибо, милый, что не забываешь. Я всегда очень рада твоему приходу.

— Не за что, — улыбнулся «милый» и направился к широким ступеням. — Желаю, чтобы пенсия не влезла в кошелек, — весело крикнул он, хлопнув дверью подъезда.

— Ну и шутник! — счастливо пробормотала хозяйка, щелкая задвижкой. — Присаживайтесь, милая. Вы, хоть и молодая, но, наверное, устали. Шутка ли — целый день на ногах! — Кристина благодарно улыбнулась и присела на обтянутую коричневым дерматином табуретку. — Чайку, кофейку?

— Нет, спасибо, я на работе.

— Понимаю, — кивнула белым облачком старушка, деловито надела очки и взяла ручку, — где расписаться?

— Вот здесь, — почтальонша ткнула пальцем в строчку, старательно отсчитала деньги, придвинула пенсионерке жалкую кучку, присыпанную мелочью. — Ваш племянник не угадал: похоже, в кошельке останется еще много свободного места.

— Кто, Стасик? — оживилась «тетушка», по ее лицу расплылась блаженная улыбка. — Он — не племянник, он — друг моего сына.

— А сын живет с вами?

— Мой сын погиб в Афганистане.

— Извините, — смутилась любопытная, — мне очень жаль.

— Мне тоже, — с достоинством ответила старая женщина. — Боюсь, жалость к нашим сыновьям не испытывают только те, кто посылал их на смерть в чужую страну. Сейчас бы их совесть кровью истекать должна, а она, как видно, ни о чем не тужит. Мне страшно за этих людей: на них слишком много материнских слез и проклятий. Может, все же выпьете со мной чайку?

— С удовольствием.

— Отлично, а то уж я подумала, что наш новый почтальон не доступен для общения, — улыбнулась хозяйка.

За чаем Евгения Захаровна поведала свою историю.

— Родом я из Воронежа. Тихий, милый, зеленый город. Недавно я там побывала, — она печально вздохнула, — все так изменилось, не узнать. А в Москву приехала пятнадцатилетней девочкой, накануне войны, в сороковом. Я ведь была круглой сиротой. Сырку подрезать?

— Нет, спасибо.

— Так вот, отца помню очень смутно, он умер, когда мне исполнилось пять лет. Маму потеряла в четырнадцать. Год мыкалась по родственникам, всякое приходилось испытать. Но восемь классов я закончила, а по тем временам это считалось хорошим образованием. Собрала тогда родня совет и решила отправить племянницу в столицу — судьбу устраивать да им не мешать. А меня, наверное, Бог вел. Первый муж тети Клавы в начале тридцатых переехал в Москву. Он всю жизнь был тайно влюблен в маму. Женился ей назло, а через пару лет все равно развелся и перебрался в столицу, от греха подальше, — Евгения Захаровна подлила почтальонше крепкий душистый чай, придвинула розетку с вишневым вареньем. — Кушайте, не стесняйтесь, сама варила, вишня в прошлом году уродилась на славу, двадцать банок закатала. Так вот, тетка моя на своего непутевого мужа зла не держала, расстались по-дружески. Тем более, что у нее уж на примете другой был. Написала она своему бывшему письмо: так, мол, и так, Ниночка умерла, помоги обустроиться дочке, ты же когда-то любил ее мать. Дядя Миша помог: пристроил на курсы машинописи, выбил койку в общежитии. Он ведь неплохой пост занимал, какой-то начальник в органах, я уж забыла, времени сколько прошло. Вам не надоела моя болтовня?

— Нет, — слушательница терпеливо ждала, когда рассказчица, наконец, доберется до гостя, выпущенного отсюда меньше получаса назад.

— Короче, войну я провела в Москве, а потом, в сорок пятом, пошла учиться. Закончила вечернюю десятилетку, институт. Я ведь врач, всю жизнь на «Скорой» проработала. Москву знаю, как свои пять пальцев, откуда только ни вызывали — всю изъездила. Там же встретила хорошего человека, замуж вышла. Дима — поздний ребенок и очень долгожданный, родила я его в тридцать пять. Представляете, до сих пор не могу говорить о сыне в прошедшем времени, — горько улыбнулась она.