Байки
Шрифт:
Забыла, что умерла. Ужас.
Мать я люблю, как растенье,
Мать берегу, как себя.
Мать отдает всю заботу,
Чтоб воспитать мне меня.
Саша И. (3 класс)
Саша молодец. Саша хороший. Саша любит растенья. Растенья – это «пять».
У грузин и у татарок,
У таджика и узбека
Есть от мам большой подарок -
Мамы дарят человека!…
Люда В.
Это гораздо круче, чем офигительный
Дедушка – это тот, кто родил меня.
Дедушка – это тот, кого вижу я.
Дедушка – это символ земной доброты.
Дедушка – это целое: я и ты.
Дедушка – это друг мой и это брат.
Как бы отдать я рад свою жизнь для тебя подряд.
Витя Б. (5 класс).
Витю клонировали из дедушки. Страшное дело.
Крик III
Однажды, темной-претемной ночью, два друга обмывали покупку машины. Друг-раз купил спортивный пепелац-купе, а друг-два очень хотел выпить. Совпало. Машина поражала воображение наличием всевозможных рюшечек и примочечек – "слепые" фары, штатное антикрыло и даже самозастегивающиеся ремни безопасности: сел, завел, а ремень сам пополз по боковой стойке и прижал тебя к креслу. Самолет, а не автомобиль.
Часам к трем ночи обмывание миновало стадию братания, стадию разговоров о политике и бабах, а также стадию похода за добавкой. В какой-то момент друг-два сообразил:
– А поехали кататься!
– Нет, я пьяный за руль не сяду, ты что?
– Ну, дай хоть из гаража выведу!
Гараж был металлический и стоял посреди темного-темного двора. Темной-претемной ночью. Друг-раз выдал собутыльнику ключи и вышел на балкон – посмотреть. Собутыльник открыл гараж, сел в космолет, завел и обернулся через салон, поскольку выезжать предстояло задним ходом.
И тут, в три часа темной-претемной ночи, посреди пустынного темного двора, в темном пустом гараже друг-два почувствовал, как кто-то мягко, но властно взял его за плечо и, развернув, прижал к сиденью. Хуже всего то, что когда герой обернулся, никого вокруг не было, но чья-то невидима рука по-прежнему прижимала его к спинке.
– Ааа-аа-аа!!! – металлический гараж, резонируя, разнес страшный крик по всему темному-претемному двору.
Все правильно, это был самозастегивающийся ремень безопасности.
Однажды, темным-претемным вечером, юная девушка смотрела фильм ужасов. Смотрела по всем правилам – осталась в квартире одна, выключила весь свет, плотно задернула шторы, забралась с ногами на диван и завернулась в плед. Фильм был очень страшным. Ах, да – и, конечно, темным-претемным. И вдруг в самый отвественный момент девушка почувствовала, как что-то пропозло по ее плечу. Пока волосы девушки становились дыбом, это что-то скользнуло вниз, а на плечо аккуратно легло что-то большое, но вместе с тем невесомое…
– Ааа-аа-аа!!! – соседи были очень рады.
Просто шарик, неделю назад надутый гелием, истратил запас Жизненной Силы и опустился на плечо из-под потолка – сначала веревочкой, а потом и резиновым пузом.
Однажды, светлым-пресветлым днем два звукорежиссера пришли снимать помещение под новую студию. Комнаты было две – побольше и поменьше. Обе без окон. В той, что
поменьше, было много строительного мусора, но горел свет. В той, что побольше, тоже наверное что-то было, но лампочки давно перегорели. Поэтому комната была темной-претемной. Звукорежиссер потоньше остался в маленькой комнате, а звукорежиссер потолще отправился проверять большую, пыльную и темную-претемную…– Ааа-аа-аа!!! – раздалось из темноты, а потом еще какие-то шлепки и стук.
Тот, что потоньше, почуствовал, как по спине пробежали льдинки:
– Тима, что стряслось?!!
– Ничего. Акустику проверяю. А! У! Аа!
Аэрофлот
Страсть к халяве неистребима. В газетном объявлении было написано: "Авиабилеты за полцены" – и я купился. Позвонил, пообщался.
– Вам куда лететь?
– В Москву.
– Завтра в шесть приходите к зданию аэровокзала, справа. Там калиточка есть.
– А что с собой брать?
– Деньги, вещи, документы и деньги. И денгьи не забудьте. Я про деньги уже говорила?
В шесть утра у калиточки собралась бригада халявщиков: я, девушка Ирина, старушка с двумя корзинками и два бритоголовых мужика в малиновых пиджаках и с килограммовыми мобильниками. Утро было хмурым, раговор не клеился. В полседьмого из калиточки к нам вышел мужик в грязной робе и с батоном в руках. От батона он откусывал большие куски и, тщательно прожевав, проглатывал. Завтракал.
– Деньги принесли? – сквозь хлеб спросил мужик и протянул руку в маслянных пятнах. Мы положили в ладонь пять раз по полцены, он смял деньги и сунул в карман:
– За мной.
Развернулся и пошел вглубь аэропорта. Мы просеменили за ним. Преодолев пару больших луж солярки, вошли в ангар. Внутри стоял автобус.
– Садитесь.
Мы обрадовались – казалось, что наконец-то партизанские игры закончились, и началась обычная посадка в самолет. Сейчас автобус подъедет к вокзалу, в него сядут обычные пассажиры, и мы сольемся с толпой.
Если бы…
В ангар вошли пилоты, наш мужик проглотил полбатона и выдал им деньги – из другого кармана. Пилоты сели в автобус и дальше вели себя так, будто в салоне кроме них вообще никого не было. Нас не замечали. Автобус выкатился на волю и бодро побежал по бетонным плитам, но не к вокзалу, а сразу к самолету. Ой, как замечательно! Нас сейчас сразу посадят в салон, а когда остальные пассажиры войдут – мы будем уже там.
Если бы…
Пилоты прошли внутрь, у нашего мужика закончился батон, и провожатый наконец разговорился:
– Значит, так. Сейчас сядете, куда покажут. (Ура! Все-таки сядем!) Потом по салону пройдет проверка – вы сидите тихо. (Как-то не очень понятно) Когда будет можно, вас выпустят – сядете на свободные места.
Стоп… Откуда выпустят?
Поднимаемся по трапу, входим в пузо самолета, и тут мужик открывает какой-то люк в полу:
– Залезайте.
Опа… Это чего, нас в трюме повезут, как пиратский жемчуг? Хотя – сказали же: выпустят. Ладно, лезем.
Внутри ничего не оказалось, только тусклая лампочка под потолком. От пола до потолка – метр. Сидеть можно. Стоять нельзя. Мы сели на собственные сумки и пригорюнились. Мужики в пиджаках стали обсуждать какие-то свои дела, бабулька расставила корзинки, и вообще, казалось, что только мы с Ириной в первый раз летим под палубой самолета, а остальные давно уже привыкли.