Беглый
Шрифт:
«Он умер. Ты не отнял его жизнь. Ты просто стал ее продолжением. Без тебя — она бы остановилась на сорок второй секунде падения. Вместе — вы выжили. Но теперь это твоя история.»
Меня отпустило. Разговор с «Другом» задал внутренний вектор. Я больше не метался между «я» и «не я». Просто принял. Это тело — теперь моё. А с воспоминаниями разберёмся. Со временем.
Ночь была тёмная и тёплая. За окном шелестела листва, и по ветру, как колокольчики на нитке, перекатывались отдельные звуки: храп в соседней палате, чьи-то шаги в коридоре,
Я уснул, как камень, и впервые за долгое время — без снов, без сбоев, без тревожных пробуждений с пульсом под двести. Тело дышало глубоко и ровно. Организм, наконец, перестал сопротивляться — и, похоже, впервые за последние сутки я стал собой.
Утро началось с завтрака. Тарелка гремучей каши, два куска чёрного хлеба, яйцо всмятку и, чёрт подери… настоящая, крепкая, ароматная ячменная кофейная суррогатка из металлического чайника. С паром, с дымком.
Мимо пронесли поднос с запеканкой — и я даже сглотнул.
— Эй, — шепнул парень напротив, с перевязанным плечом, — ты чего еду гипнотизируешь?
— Забавно… — я покачал головой, — я ел такую в прошлой жизни.
— В армии у всех прошлые жизни, — ухмыльнулся тот и отправил в рот половину варёного яйца.
Но я-то знал, что это не метафора.
Глава 3
Обход начался в девять. В палату вошёл капитан медицинской службы в аккуратно отутюженной форме и с выражением скуки на лице. За ним — фельдшер и санитарка, перекладывавшая истории болезни.
— Борисенок… Константин Витальевич? — холодный взгляд скользнул по списку.
— Я.
— Поступил с жалобами на нарушение сна, эпизодами дезориентации, перемежающимся тахикардическим синдромом, гипотонией.
Объективно — давление в пределах нормы, анализ крови без отклонений. ЭЭГ — с очаговой активностью в височно-теменной зоне. Это откуда?
— Возможно, от жизни, товарищ лейтенант.
Тот хмыкнул.
— Или от парашюта, — заметил фельдшер. — Тут же написано: десант, ЧС при приземлении.
— Угу. Вот что, Борисенок. Пока под наблюдением. Сегодня контрольный осмотр невролога, и если не будет рецидива, к следующей неделе переведём в часть. Ясно?
— Так точно.
Он уже шел к выходу, когда вдруг остановился:
— Ах да… Кто вас при поступлении назвал «тревожно-спокойным»?
— Не знаю, я был без сознания.
— Интересное состояние, — сказал медик, глядя мимо меня, как будто размышляя о чём-то своём. — Спокойствие — это когда внутри порядок. Тревожность — когда внутри война. Вы как будто и то, и другое. Ладно, живите пока.
И они ушли.
Территория госпиталя оказалась больше, чем я ожидал. Пыльная дорожка уходила между клумб, аккуратно подстриженные ели стояли вдоль забора, как часовые. Воздух был насыщен теплом, чуть влажным и сладковатым — прелая листва, земля после ночной росы, запахи августа. Вдали поблёскивала речка или пруд — по глади скользила пара уток, лениво, будто тоже были на излечении.
Я шёл, прислушиваясь к себе. Тело двигалось послушно. Но пока чужое чужое. И тут я увидел спортгородок.
Турники, перекладины, стенка с зацепами, брусья — краска облупилась, но конструкция держалась, как вся армия: на ржавчине, сварке и упрямстве.— «Друг,» — позвал я мысленно. — Тестим?
— Предлагаю комплексную нагрузку. Восстановление полной нейромоторной карты требует практической верификации.
— Погнали.
Я начал даже не с разминки. Я начал с того, что выбрав пару достаточно тонких но самых длинных ивовых прутиков, подвязал пятку госпитальных шлепок. Для удобства. Сначала лёгкий бег трусцой по тропинке — шаг, дыхание, сердце.
Темп 110 ударов. Всё в пределах. Мышцы икр и бёдер — отзывчивость хорошая. Суставы не скрипят. Координация в норме.
Турник. Подскок, хват, подтянулся десять раз. Легко, даже слишком.
— У парня, похоже, была совсем неплохая физподготовка, — заметил я.
— Его мышечный статус выше среднего. Возраст тела — 20. Общая физическая подготовка: стабильная. Рекомендуется переход к статическим нагрузкам.
Брусья. Отжимания на трицепс. Повторов двадцать. Сердце — 126.
Пауза. Прыжок на место. Пятка ударила мягко. Суставы живы.
Перекладина с зацепами. Пробежка через неё, как по руинам гравитации. Сцепление рук с металлом, ощущение ритма, дыхание выровнялось.
— Давай сердечно-сосудистую систему сильнее нагрузим?
— Рекомендуется круговая — бег, с переходом на силовой блок. Контроль кислородной сатурации и пульса в реальном времени.
Я улыбнулся.
— Звучит как вызов. — Ивовые прутья еще уверенно держали пятки шлепок.
Через пятнадцать минут я был мокрый от пота. Куртка госпитальной пижамы прилипла к спине. Подошвы шлепанцев хлюпали. Руки слегка дрожали. Но я чувствовал себя… живым. Настоящим. Это тело приняло меня. Или хотя бы допустило.
— Друг, как общая оценка?
— Интеграция стабильна. Кардиоритм в пределах. Двигательная и вегетативная система без патологий. Рекомендуется повторная нагрузка через 48 часов.
— Спасибо, доктор Хаус.
— Я не понимаю контекста.
— И слава богу.
Я возвращался в палату, весь как после воскресной службы: очищен потом, прояснён разумом и наполнен миром.
И тут, как из засады в чистом поле, вынырнула она — сестра-хозяйка.
Невысокая, но крепко сбитая. Грудь — как два обещания, которые никто не сдержал, но все помнят. Накрахмаленный халат, на груди натянут так, что еще немного и тот сдастся.
— «Ефрейтор Борисенок!» — сказала она, прищурившись.
Голос у неё был чуть прокуренный, но тёплый, с таким намёком, что впору было покраснеть заранее.
— «Я всё видела. Ты там, в спортгородке, как студент на дискотеке — носился, будто в увольнении. А у нас, между прочим, режим щадящий!»
— «Так это не я — это тело хочет жить!» — ляпнул я на автомате, потом понял, что ляпнул буквально.
Она фыркнула, потом указала подбородком куда-то вглубь госпитального корпуса.
— «Пойдём. Есть разговор. Только давай без вот этих ваших „хочу жить“. У нас таких — весь лазарет.»