Беллинсгаузен

— Чего ж в Кронштадте не навестил?

— Признаться, с ребятами общим котлом жили, пока по экипажам не распределили, а после как-то не получилось, хотя помнил.

— В Кронштадте у меня жить будешь. Ну а планы и у «Сысоя» невидные. Предполагается то неё крейсерство. Тычемся в одной луже от зимы до зимы, как бычки на приколе.

Дружба между капитан-лейтенантом Рожновым и юным мичманом Беллинсгаузеном как раз и подтверждала то родство, какое возникало между морскими душами, несмотря на разность в возрасте и чине. Но Фаддей не пользовался поблажками, наоборот, с ещё большим усердием нёс службу, отстаивал самые трудные вахты, с охотой занимался с матросами, обучая их не только морскому ремеслу, но и грамоте, счёту, самообразованию, чтению художественных книг.

Всеми распуганную шагистику он превратил в средство борьбы с бездельем, чтобы пресечь тоску и всякие безобразия. Зимними днями, когда на корабле дел было мало, а казарма обрыдла до чёртиков, он стал обучать экипаж настоящему строю.

В библиотеке он отыскал книгу Михаила Кутузова «Примечания о пехотной службе вообще и о егерьской особенно» и начал руководствоваться ею при занятиях с матросами, чем вызвал недоумение даже самого Рожнова.

— Зачем нам строй да какие-то егеря?! — восклицал Пётр Михайлович, по-бабски всплёскивая руками. — Охолонись, Фаддей!

— Не спорю, моряк и егерь — что кот и пёс. А вдруг нам бой придётся вести на берегу? Начнём махать ружьями, как вилами. Да и посмотрите, с какой охотой на морозце матросики и бегают, и в цель стреляют! Ныть некогда, резвей вертись!

— Ну, чем бы дитя ни тешилось... — махал рукой командир, разрешая занятия.

По Кутузову выходило, что, только «учредив благосостояние солдата (но и матроса, мысленно добавлял Фаддей), можно помышлять о приготовлении его к воинской должности». Егерь (как и матрос, и всякий другой воин) должен был безукоризненно владеть ружьём, уметь метко стрелять, в том числе на звук или в сумерках. Всё так! Случилось матросу на суше ввязаться в бой, он не будет выглядеть мокрой курицей.

Из тонких досок устроили мишень стоящего в рост человека. Позади насыпали бугор из песка, чтобы после занятий можно было отыскать большую часть дорогих свинцовых пуль. Сначала стреляли с колена с расстояния в сто шагов, а кончали стрельбой стоя на дистанции трёхсот шагов.

Да и строю обучались не только для парада, а преследовали два главных предмета: первое — идти столь поспешно, сколько обстоятельства той минуты того требуют. И второе — идти стройно. Шаг разделялся на три вида — обыкновенный, скорый и резвый. Обыкновенный употреблялся при движении в колонне, на этом же шагу производилась и «отступная» и «приступная» стрельба. Его скорость равнялась восьмидесяти шагам в минуту. Скорый — сто шагов в минуту. А резвый — того быстрей. Причём командир егерского полка, автор этой книжки, до Отечественной 1812 года ещё было далеко, указывал, что следует «сему шагу обучать только в наступательных действиях, ибо в отступательном он будет пагубным и российскому солдату несвойственным».

Как-то при сильном морозце да с ветерком Рожнов пришёл на пустырь позади Цитадельной улицы, где вдали от любопытствующих занимались матросы с «Сысоя» вместе с неутомимым мичманом, долго смотрел на разные экзерциции, кутаясь в шинель с бобровым воротником. Потом подозвал Беллинсгаузена, отвёл подальше от разгорячённых матросов, выразительно крякнул и проворчал притворно:

— Глянь-ка, яйца курей учат.

Потоптавшись на скрипучем снегу, пошёл к середине строя, зычно крикнул:

— Благодарю за службу!

— Рады стар-ваш-выс-бродь! — одним духом рявкнули «сысоевцы».

Пётр Михайлович обернулся к Фаддею, добавил тихо:

— Распорядись из неприкосновенного в обед по лишней чарке...

Рожнов не принадлежал к особам одарённым, пылким, приносящим начальству только лишние хлопоты. Он был надёжным служакой, способным понимать другого человека и по-своему ценить его, но доброту свою пытался скрыть некоторой сухостью, даже суровостью. Перед начальством не заискивал, за подчинённого стоял горой, если видел несправедливое к нему отношение. Когда в ревельской эскадре заговорили о мичмане-выскочке, имея в виду Беллинсгаузена, он уговорил командующего Ханыкова в Масленицу как бы в потеху устроить общеэкипажный смотр с разными состязаниями и развлечениями и, конечно же, убедил, что матросы «Сысоя Великого» оказались более всех здорового вида, бодрые, подтянутые, дисциплинированные, умелые. Они и на параде блеснули, и собрали больше призов в соревнованиях. Они же весной первыми вышли в крейсерство. За лето 1798 года «сысоевцы» захватили больше всех контрабандных судов, словили французский корвет — с Францией в то время Россия находилась в состоянии войны. Корвет якобы сбился с курса, идучи на Швецию, на самом же деле высматривал морскую российскую границу и подсчитывал количество судов, находившихся в строю Балтийского флота.

С тем же результатом завершился и 1799 год.

Однако самодержец Павел Петрович непостоянен был в симпатиях и антипатиях, непредсказуем и сумасброден не только в отношениях со своими подданными, даже преданными ему всей душой, но и с монархами Европы. Да и то сказать, к последним относился с великим недоверием и подозрением не зря: любили они половить рыбку в мутной водице, жар гребануть чужими, чаще русскими, руками, а кус отхватить не по-братски равный, но побольше и пожирней.

Во многом справедлив был император, но и тяжёл на характер, скор на расправу, толком не разобравшись, вспыльчив и больно уж суеверен. А с другой стороны, рассуждать, отчего ж ему было быть добреньким, смирненьким, если чуял, как не нравится дворянам, не говоря уж о всеядной служебной рати, как он им на хвост наступал, во всём требовал порядка, скромности, самоотверженности подлинной, а не мнимой, сладкоголосой.

Конечно, и до смешного доходило, когда он из привычного языка непонравившиеся слова стал изгонять. Почуяв вместе с царственной маменькой опасность Французской революции, он возненавидел, к примеру, слово «гражданин» — в российском языке, слава Богу, имелись более точные синонимы: «солдат», «мещанин», «купец» и так далее. А к неопределённому слову «отряд» (чей, какой принадлежности и численности?), по его мнению, лучше подходило «деташемент»; «обществу» приличествовало «собрание», «сход»; «степени» (к касательству не только орденов) разумнее предлагал арифметически чёткое «класс» — первый, второй, третий, четвёртый...

Рассорившись с Австрией из-за провокационной политики по отношению к русским войскам, пришедшим к ней на помощь в отражении французского нашествия, вскоре он обиделся и на Англию. Эта старая загребущая склочница всегда держала нос по ветру, своей кровью дорожила, одна в бой не вступала, норовила других лбами столкнуть, чтоб потом извлекать выгоду и диктовать свои условия, нанесла ему, ставшему гроссмейстером Мальтийского ордена, удар исподтишка, по-воровски подло, чего больше всего ненавидел рыцарственный Павел, захватив Мальту под предлогом вытеснения оттуда французов. Он бы и сам мог выбить лягушатников с Мальты без особого труда, но коварный Альбион непременно сам хотел владычествовать в Средиземном море и не желал примириться с тем, чтобы на острове форпостом укрепился российский флот, имея здесь прекрасные гавани, создав главную базу снабжения, поддерживая своим присутствием борьбу единоверцев в Греции и на Балканах противу исторически вечного врага России — турок.

Разозлившись на другого вероломного союзника по коалиции, император отозвал своего посла Воронцова из Лондона, приказал арестовать английские суда в русских портах, конфисковать их товары, а экипажи выслать в Калугу. Отзывались на родину войска и корабли Ушакова.

Ещё недавно русские аплодировали Нельсону за его победы над французским флотом, а когда он осадил и потом захватил Мальту, стали слать на его голову проклятья. Ещё больше разозлило Павла, что главная ударная сила королевского флота — та же эскадра Нельсона — по приказу кабинета Уильяма Питта Младшего [13] и британского Адмиралтейства двинулась в Балтику. Нельсон разгромил союзный России датский флот, прорвался через Зунд, чтобы идти на Кронштадт, но встал перед скованным льдом Финским заливом.

13

Питт Уильям Младший (1759—1806) — премьер-министр Великобритании в 1783—1801 и 1804—1806 гг., лидер так называемых новых тори. Один из главных организаторов коалиций европейских государств против революционной, а затем наполеоновской Франции.

«Мальтийский инцидент» как нельзя лучше сыграл на руку Наполеону Бонапарту. Он обратился к русскому императору с предложением дружбы, признал право России на Мальту, подал мысль организовать совместный поход в Индию, «чтобы вырвать из английской короны самый драгоценный камень».

К тому же Павел раньше других монархов понял, что Бонапарт никакой не карбонарий и не якобинец, а честолюбец, устремлённый к самодержавному порядку. Когда революция, по словам Дантона, сама стала пожирать своих детей, Наполеон под предлогом защиты республики от несуществующего заговора разогнал Директорию, установил личную диктатуру, прикрывшись пока для отвода глаз ширмой консульства. Себя он назначил первым консулом, а роль двух других попросту свёл к нулю.