Беллинсгаузен

И теперь живой, невредимый, сияющий он обнимал Крузенштерна, готовый разделить с ним все беды и радости предстоящего плавания.

Чуть позже появились лейтенанты Фёдор Ромберг, Пётр Головачёв, Ермолай Левенштерн. Пришлось включить в экипаж и кадет братьев Отто и Морица Коцебу. За них хлопотал отец, известный и успешный литератор Август Коцебу, чья пьеса «Ненависть к людям и раскаяние» в то время с шумным успехом шла на русской сцене. Август обратился к царю, и Александр I приказал зачислить отроков в состав команды.

— Боюсь, соберутся у меня все папенькины и маменькины сынки, и представляю, что они со мной сделают, когда я их всех утоплю, — сказал Крузенштерн Ратманову и Лисянскому, следившими за погрузкой.

— Вот и адмирал Ханыков радеет за какого-то мичмана Беллинсгаузена.

— Беллинсгаузена? — воскликнул с удивлением Лисянский. Знаю я этого молодца. Бери! Не пожалеешь. Исполнителен и точен, как хронометр.

— И то знаю: Пётр Иванович за лоботряса ручаться не станет. Характеризует мичмана как хорошего морехода, человека редкой выдержки и терпения.

У Лисянского экипаж уже укомплектовался полностью. На «Неву» были зачислены лейтенанты Павел Арбузов, Пётр Повалишин, мичманы Фёдор Ковердяев, Василий Берх, штурман Данила Калинин, а также штатские — доктор Мориц Либанд, иеромонах Гедеон, приказчик Николай Коробицын. Мало кто из них оставил заметный след в истории русского флота. Только Васька Берх, знакомый нам по разговору русского посла в Лондоне, попавший тогда на гардемаринскую практику с кузеном Морицем, стал впоследствии выдающимся историографом и учёным.

В начале утренней вахты на пирсе появился невысокий, но широкий в плечах и груди человек в повседневном морском мундире, как будто пришёл на обычную службу, а не представляться по случаю нового назначения. Однако сколь ни острый глаз у Крузенштерна, он не обнаружил ни в платье, ни в сапогах, ни в начищенных пуговицах, ни в эфесе шпаги ни малейшего непорядка. Усики были коротко стрижены, бакенбарды опущены до уставной длины. Сразу же Крузенштерн почувствовал, что мичман чуждался показного рвения, знал себе цену и в службе на него положиться можно было.

Козырнув и вручив пакет из штаба, мичман отступил на шаг и ослабил стойку, поскольку представление шло не на смотру и параде, а с глазу на глаз, как знакомятся моряки.

— Про вас говорят, вы обладаете дивным хладнокровием? — спросил Крузенштерн, пряча бумагу в конверт и засовывая в нагрудный карман.

— Что вы?! Мне бы поучиться у капитана Бологовского надо, — ответил мичман.

Иван Фёдорович улыбнулся. Случай был известен флотским. Однажды врывается в каюту Бологовского вахтенный, вопит: «В ахтерлюке пожар!» Капитан неторопливо допил из блюдца чай, вытер губы салфетом и проворчал недовольно: «Чего раскричались, будто Бог знает что случилось?.. Велите тушить». Удивительную выдержку имел капитан. Да и тревога, по счастию, оказалась напрасной.

— А где вещи, мичман? И много ли?

— Сундучок. Я оставил его пока на квартире капитан-лейтенанта Рожнова. Не тяжелее полупуда.

— Следовательно, вы явились на службу?

— Так точно!

— Тогда представьтесь Макару Ивановичу Ратманову и получите от него приказание на сегодня. Знаете его?

— Как не знать!

По едва вспыхнувшему румянцу на скулах Беллинсгаузена Иван Фёдорович понял, что новость взволновала мичмана.

— С другими офицерами познакомитесь позже. Сейчас, извините, дел выше крыши.

Ратманов без лишних слов и церемоний приставил новичка к размещению артиллерийских припасов. Как будто угадал, что мичману это дело придётся по душе. Ещё в Корпусе Фаддей узнал, что к началу царствования Екатерины Великой морская артиллерия, как и всё прочее в государстве, пришла в самое неудовлетворительное состояние: пушечные станки ломались, не выдерживая расчётных нагрузок, дурно отлитые орудия часто разрывались, поражая канониров, угрожая пожаром кораблям. В начале войны в Архипелаге императрица поручила отыскать в Англии сведущего мастера для орудий, наказала «не затрудняться размером жалованья, лишь бы безошибочно лил пушки, нежели наши, кои льют сто, а годятся много десять». Привезли мастера Гаскони, который под присмотром Самуила Карловича Грейга стал отливать на петрозаводских мастерских пушки. Во флот ввели орудия калибром 36 фунтов, двухпудовые, пудовые, полупудовые, а также «шуваловские единороги», стрелявшие бомбами, гранатами и брандкугелями. К концу царствования Екатерины II ввиду преимущества медных стволов перед чугунными приступили к вооружению кораблей медными орудиями. Был увеличен калибр, вместо фитилей стали вводиться кремнёвые замки, потом и скорострельные трубки.

На «Надежде» стояли медные орудия калибром 24 фунта, полупудовые. Припасов следовало подобрать с таким расчётом, чтобы и не недобрать и не перебрать. Всё ограничивалось размерами артиллерийских погребов. Да и шлюп не предназначался для непрерывных баталий, в то же время он смог бы постоять за себя при внезапном нападении. За три года могло всякое произойти — и война, и корсарские набеги, поскольку, несмотря на жестокое истребление пиратов, грабежом на морских просторах всё же баловались, особенно в азиатских местах, где пролегали маршруты экспедиции. Хотя, помоги Всевышний, вообще ни огневые припасы, ни пушки не применять.

Шли дни. Всё больше и больше нагружались корабли. На шлюпках подвозились товары Российско-Американской компании, подарки японскому императору. Резанов привёз с собой многочисленную свиту. Размешать её добровольно вызвался лейтенант Головачёв, в котором Фаддей уловил что-то неприятное, лакейское.

— Зачем столько бездельников? — вопрошал с беспокойством Крузенштерн. — Лучше бы дали одного астронома. Ведь небосвод южного полушария мы знаем совсем плохо.

В один из последних дней июля стоявшие на рейде шлюпы посетил Александр I. Приняв рапорт от Крузенштерна, он разрешил матросам продолжать будничные работы, а сам пошёл осматривать каюты и палубы, лекарский пункт и библиотеку. Император был старше Фаддея на полтора года, но казался почти юношей в тонком Преображенском мундире со стоячим красным воротником, ботфортах на высоких каблуках, отчего выглядел ещё выше, чем был, хотя и так превосходил своего родителя ростом, статью, нежной розоватой кожей голубоглазого лица, белокурыми, как у Купидона, кудряшками, европейской учтивостью. Вёл себя совсем не державно, даже как-то неуверенно, робко. Рассматривая золочёные корешки морских сочинений, атласов, лоций на многих языках мира, он сказал Крузенштерну:

— Приятно сознавать, что судьба экспедиции находится в руках столь просвещённого моряка.

А уже у трапа, прощаясь с капитаном, произнёс:

— Хвалю вашу заботу о матросах. Желаю всем вернуться на родину в полном здравии!..

«Лишь бы отплыть в полном здравии», — мелькнуло в голове у Крузенштерна, который за время сборов совсем усох и пожелтел.

Успел Фаддей забежать к Рожнову за сундучком. Пётр Михайлович был дома. «Благодать» стояла на рейде, сушила паруса.

Опрокинув рюмку водки и закусывая селёдкой с чёрным хлебом, Рожнов посоветовал:

— Служба службой, но ты и ко всему другому присматривайся тоже. Даже мелочами не пренебрегай. Глядишь, когда-нибудь и сам в голове какой экспедиции станешь, всё пригодится. Товарищества держись. Без него нам, морякам, не обойтись...

Наконец в Кронштадт прибыли Румянцев и Чичагов. Министр коммерции обратился к команде с взволнованным напутственным словом:

— Никогда ещё русские мореплаватели не ходили так далеко... Вам надлежит идти от шестидесятого градуса северной широты до такого же градуса южной, обогнуть дышащий бурями мыс Горн, претерпеть палящий зной равноденственной линии... Я уверен, что вы мужественно снесёте тяготы дальнего пути и победителями вернётесь домой!