Беллинсгаузен

Айра не понимала русского письма. Обычно переводчиками выступали Юри или Аго. А они-то, надеялся Фаддей, постараются разъяснить женщине истину, что моряк жертвовал безмятежным благополучием ради моря.

Фаддей прошёл в читальню. За длинными столами сидели офицеры — знакомые и незнакомые. В высоких полированных шкафах блестели золотыми переплётами книги, купленные на деньги доброхотов. Они считались общественным достоянием. В этот зал сходились не ради хереса и записных кокоток, а повинуясь духовной тяге к знанию. Не будь этих книг, многие из флотской молодёжи невольно обратились бы к вину, картам и другим несчастным занятиям. Из книжного ряда достал Фаддей тяжёлый том французского писателя-романтика Альфреда Виктора де Виньи «Неволя и величие солдата». Несколько страниц здесь посвящалось одному адмиралу:

«Он постоянно обучал свои экипажи, наблюдал за подчинёнными и бодрствовал за них; этот человек не обладал никаким богатством, и при всём том, что его пожаловали пэром Англии, он любил свою оловянную кружку, как простой матрос... Порою он чувствовал, что здоровье его слабеет, и просил Англию пощадить его; но, неумолимая, она отвечала ему: «Оставайся в море!..» И он остался — до самой смерти. Этот образ жизни древнего римлянина подавлял меня величием, трогал своей простотою, стоило мне понаблюдать хотя бы день за адмиралом, погруженным в раздумье и замкнувшимся в суровом самоотречении. Он обладал в столь высокой степени тем внутренним спокойствием, которое рождается из священного чувства долга, и вместе с тем беспечной скромностью солдата, для которого мало что значит его личная слава, лишь бы процветало государство. Помню, как он однажды написал: «Отстаивать независимость моей страны — такое моё первое желание в жизни, и пусть уж лучше моё тело станет частью оплота, ограждающего рубежи моей родины, нежели его повезут на пышных дрогах сквозь праздную толпу...» Он явил мне пример того, каким подобает быть умному военачальнику, занимающемуся воинским искусством не ради честолюбия, а из одной любви к мастерству».

«А сколько подобных солдат, офицеров, генералов явилось сейчас в нашем Отечестве?!» — с волнением подумал Фаддей, желая прожить жизнь так же, как и этот адмирал.

В боевых сводках вместе с именами генералов вдруг промелькнула знакомая фамилия командира воинского партизанского отряда — Фигнера, родственника друга по Корпусу Луки Богдановича, его представил Лука на одной из вечеринок. Чернявенький лохматый корнет некрупного роста, неприметной наружности как-то ничем не запомнился, кроме необычной фамилии. А оказывается, в этой натуре в войне проявилась необыкновенная смелость и дерзость. Когда Москву занимали французы, Александр Фигнер появился в городе в мундире французского офицера, собирал сведения о настроениях противника, его вооружении. Осенью 1812 года командовал отрядом солдат и крестьян, а с начала 1813 года, ещё при жизни Кутузова, по личному заданию фельдмаршала под видом купца-итальянца проник в осаждённый союзниками Данциг. Здесь он вошёл в круг людей, близких к коменданту гарнизона генералу Жану Раппу, бывшему начальнику личной охраны императора. Рапп настолько проникся доверием к «итальянцу», что послал с ним секретные депеши для Наполеона, которые, само собой, оказались в русском штабе. Летом того же 1813 года Фигнер возглавил интернациональный отряд, состоявший из сотни казаков, ста пятидесяти кавалеристов из разных гусарских полков и двухсот итальянцев и испанцев, перешедших на сторону русских. Этот отряд наводил на французов ужас. Он именовался Легионом мести, как бы символизируя единство европейских народов, поднявшихся на войну с Наполеоном. А погиб Александр нелепо. У города Дессау отряд попал в окружение, и Фигнер при попытке переплыть Эльбу, будучи раненным, утонул почти у самого берега.

Из газет же черноморцы узнали о славном боевом пути Морского гвардейского экипажа. Создавался он в 1810 году из команды придворных гребцов и матросов царских яхт, переданных Морскому министерству. Говорили, мысль о создании такового возникла у царя в Тильзите, где он увидел французских матросов-гвардейцев в синих куртках с красными шнурами. Слаженно, ладно гребли они к середине реки к плотам с императорскими шатрами. Формировался экипаж одновременно с разделением флотских команд на экипажи и роты, когда морских солдат отчисляли в армию, а матросов стали обучать фронтовой службе, выдав ружья и амуницию. Каждый строевой экипаж составлял четыре роты — около четырёхсот человек. Им были присвоены номера. С 1 по 52-й номер — Балтийский флот, с 53 до 83-го — Черноморский, с 84 до 86-го — Каспийская флотилия. В Гвардейский экипаж вошли восемь рот, две пушки и музыкальный хор. Он квартировал в Петербурге, а с началом войны почти в полном составе влился в действующую армию. Матросы-гвардейцы устраивали переправы, возводили предмостные укрепления. Храбро сражались они при Бородине, у Дрездена, участвовали в «битве народов» у Лейпцига.

Особенно запомнилось гвардейцам жаркое дело в августе 1813 года в Богемии под Кульмом. Здесь Наполеон собрал все свои силы и вознамерился нанести удар союзным войскам. Утром 27 августа он атаковал австрийские войска, затем ударил по русским в центре, а маршала Мортье с гвардией послал в обход правого фланга. Во второй половине дня главнокомандующий вооружёнными силами коалиции князь Шварценберг доложил союзным монархам, что у австрийцев кончились боеприпасы и им будет нечем драться, если сражение продлится до следующего дня. Потеряв около двадцати тысяч человек, союзники начали отходить в Теплицкую долину. Их путь пролегал по узким обрывистым горным дорогам, по которым с трудом продвигались артиллерия и обозы.

Отступая к Теплицу, Барклай узнал, что путь ему преградил корпус генерала Вандама. Если бы французы заняли Теплиц, то армии союзников оказались бы запертыми в ущелье с двух сторон. Тут в события вмешался Остерман-Толстой, четырнадцатитысячный корпус которого стоял юго-восточнее Дрездена. Из перехваченной депеши он узнал, что Вандам устремился наперерез союзникам. Он отступил к Кульму и Теплицу. 28 и 29 августа полки русской гвардии сдерживали всё усиливающиеся натиски французской гвардии. Угроза окружения союзных армий в ущелье миновала. Русские и прусские войска появились в тылу Вандама. У французов оставался один выход: сбить с позиций гвардию, в составе которой находился и Морской гвардейский экипаж.

Бой — жаркий, до изнеможения, на пределе сил, без жалости и сострадания — длился до самой ночи, пока союзные армии не спустились с гор. Остерману-Толстому ядром оторвало руку. Солдаты сняли его с взмыленного коня. «Вот как заплатил я за честь командовать гвардией», — проговорил он и горько пошутил, что руку ему жаль только потому, что прежде его считали одним из лучших бильярдистов России.

Под Кульмом союзники захватили двенадцать тысяч пленных, восемьдесят четыре орудия и весь обоз. Здесь впервые после смерти Кутузова французы потерпели поражение. «Кульмские Фермопилы», как стали называть это сражение, изменили весь ход войны. Наполеон уже никогда не одерживал крупных побед, его империя покатилась к краху.

Гвардейский экипаж удостоился наравне со старейшим в русской гвардии Преображенским полком высшей боевой награды — Георгиевского знамени.

Отличился он и при взятии Парижа. Простояв здесь два месяца, моряки в конце мая 1814 года перешли в Гавр. Оттуда на фрегате «Архипелаг» из эскадры адмирала Тета возвратились в Кронштадт, после чего торжественно вошли в столицу через только что построенные у Нарвской заставы деревянные Триумфальные ворота, впоследствии заменённые каменными.

Закончилась Отечественная война и освободительные походы. Нарушителя спокойствия услали на скалистый остров Святой Елены. Начали делить лавры, кому — заслуженно, кому — нет. Стали искать виновных в неудачах, особенно в самый кровавый 1812 год. Виноватым оказался Барклай. Его обвинили в бездарности, опрометчивом отходе от Смоленска, где он мог бы дать настоящее сражение и не пустить неприятеля в Москву, забыв при этом о его роли в Бородинской битве, где он, по свидетельству очевидцев, сам искал смерти. В его карету с криками «изменник», «предатель» бросали камни, когда его, больного и обескураженного, везли во Владимир. Но всё же и здесь восторжествовала истина — после окончания наполеоновских войн отважного полководца удостоили чина генерал-фельдмаршала, возвели в княжеское достоинство, осыпали потоком наград. Александр I пожаловал Барклаю высший орден империи — Георгия Победоносца. Австрийский Франц I — Командорский крест Марии-Терезии, Людовик XVIII — орден Почётного легиона, шведский король Карл XIII — орден Меча, прусский король Фридрих Вильгельм III — орден Красного и Чёрного орла, принц-регент Великобритании — орден Бани и шпагу, украшенную бриллиантами...

Труднее всех было оправдаться Павлу Васильевичу Чичагову, после поста морского министра командующему Дунайской армией. В мае 1812 года он принял этот пост от генерала от инфантерии Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова. С началом нашествия эта армия двинулась к району военных действий и успешно сражалась. Когда же после поражения Наполеона под Малоярославцем французы отступали по разорённой Смоленской дороге и Кутузов решил окружить главные французские войска в районе реки Березины, Чичагов промахнулся. Готовясь к встрече с неприятелем, он отдал приказ, где говорилось: «Наполеонова армия в бегстве; виновник бедствий в Европе с ней. Мы находимся на путях его. Легко может, что Всевышнему будет угодно прекратить гнев свой, предав его нам. Посему желаю, чтобы приметы сего человека были всем известны. Он росту малого, плотен, бледен, шея короткая и толстая, голова большая, волосы чёрные. Для вящей же надёжности ловить и приводить ко мне всех низкорослых. Я не говорю о награде за сего пленника. Известные щедрости монарха нашего за сие отсутствуют».

Корпус генерала Витгенштейна навис над противником с севера и закрыл ему в этом направлении все пути. Чичагов занял Борисов и правый берег реки, перекрыв французам дорогу на запад и юго-запад. Донцы атамана Платова теснили Наполеона с востока. Получился своеобразный мешок, куда Кутузов загонял остатки французской армии. Казалось, император французов обречён и неминуемо попадёт в плен.

Однако Бонапарту удалось перехитрить Чичагова. Французы ловко внушили «сухопутному адмиралу» мысль, что «великая армия» собирается переходить реку ниже Борисова. На глазах Чичагова они провели манёвр: в ложном направлении двинули свои войска, обозы, строительные материалы, понтоны. А в это время у деревни Студёнки круглые сутки наводили истинную переправу. По мосту, построенному первым, прошёл корпус Удино. После устройства сапёрами второго моста к нему направилась гвардейская артиллерия, ночью прошли войска Нея и «Молодая гвардия». На другой день Березину форсировали «Старая гвардия» вместе с Наполеоном и остатки корпусов Богарне, Даву, Жюно. На левом берегу остался корпус Виктора.

Когда русские обнаружили место настоящей переправы, они стремительно атаковали отставших от «великой армии». Наполеон велел поджечь мосты. Солдаты пытались перейти реку по зыбкому льду и гибли в холодной воде. Иные бросались вплавь, но тонули или замерзали. Кто-то, обезумев, кидался в огонь, пожиравший переправу, и сгорал заживо.

Так Наполеон вырвался из окружения и избежал полного разгрома. Раздосадованное русское командование обвинило в неудаче Чичагова.

Как бы в оправдание своего промаха, Чичагов умело и энергично действовал в Восточной Пруссии, освободил немало городов, разгромил корпус Макдональда, но в феврале 1813 года серьёзно заболел. На его место Кутузов прислал Барклая-де-Толли.