Беллона
Шрифт:
Вчера Гелька сказала мне: "Ника, пойдем на вокзал, там из вагонов картошку разгружают!" Мы побежали на вокзал. Разгрузку охраняли, понятное дело. Мы глядели в оба. Картофелина откатится в сторону - мы следим за ней. Часовой зазевается - Гелька прыгает к картошке, хватает ее, и деру! Бежим прочь и прячемся под вагон. Мы собрали так, а проще сказать, украли пять картофелин. Геля шепчет: "Давай домой". А тут шестая картошка откатывается. Геля рванулась за ней - а охранник увидал! Как набросится на нее! Схватил за шиворот и избил плеткой. До крови. И закричал по-русски: "Еще раз увижу - убью!" Я сижу под вагоном. Дрожу.
И вот еще что с нами было. Это было уж почти месяц назад. На вокзале кухню немецкую разместили. И туда направлялись на обед фрицы, и в руках у каждого котелок. А я как раз нашла фрицевский котелок, во дворе нашем, за гаражами. И вот я стала ходить с этим котелком на вокзал. Стою, молчу. Я же не говорю по-немецки. Но обязательно какой-нибудь солдат сжалится, возьмет у меня из рук котелок, нальет в него суп и дает мне. Вот пришла на вокзал в который раз. И мне налили в котелок суп-лапшу. И мясо плавает! Прижала горячий котелок к груди, обжигает кожу, но я такая радостная и гордая, иду домой! И не заметила яму под ногами. Споткнулась, полетела в яму! Лежу в грязи. Весь суп из котелка вылился. Я готова была есть его вместе с землей. И слышу голос над собой, на краю ямы: "Ах, мэдхен, мэдхен!" Немецкий солдат прыгнул в яму, меня вытащил, котелок пустой вытащил. Показывает мне на пальцах: где, мол, живешь? А я вся грязная. Веду его к нам домой. Из-за слез не вижу ничего. Дома на меня воззрились мама и бабушка. Гели дома не было. Бабушка и мама глядят голодными глазами. В руках у солдата два котелка с супом. Он их выливает в кастрюлю на нашей кухне. И уходит. Ничего не говорит.
Он ушел, а мы стоим и смотрим друг на друга. А по лицу мамы текут слезы.
[дитя гюнтер]
Мама вынимает меня из кроватки. У нее теплые пальцы. Они заползают мне под мышки. Я голенький, я сучу ножонками и беззубо смеюсь. Я не знаю, сколько мне лет, может, год, может, меньше, может, больше. Я все помню и все чувствую: вот мама ловко подхватывает меня под задик, другая ее рука -- у меня под спиной, и я слышу ее голос, и меня всего обдает ее горячее дыхание:
– Готфрид, гляди, какой он хорошенький!
Мамины руки вертят меня -- мама показывает меня папе. Я слышу папин голос, он гудит над моим ухом:
– Прехорошенький! Такой славный!
– Гюнти, крошка моя, - мурлычет мамин голос над моим затылком.
– Гюнти, родной мой, милый мальчик! Ты так вкусно пахнешь!
Она зарывается носом мне между лопаток.
– Генрих, Генрих! Иди-ка сюда! Погляди, какой у тебя отличненький братишка! Загляденье!
Я чувствую справа лютый холод. Я чувствую справа неприязнь, почти ненависть. Голос, я уже знаю его, бурчит недовольно:
– Вижу, вижу. Я уже видел.
Мама гордится новым сыночком, а прежний сыночек не хочет и глядеть на соперника.
Это плохо, когда у мамы много детей? Они могут перессориться? И возненавидеть друг друга? Ведь могут, могут, да?
Тот, кого назвали Генрих, делает шаг ко мне. Я у мамы на коленях. Голые мои ножки в перевязочках упираются в мамины полные бедра. Ее руки у меня под мышками. Она легонько подкидывает меня в воздух и поет:
– Солнышко, солнышко, солнышко мое!
Протягиваются еще одни женские руки. Это наша
с Генрихом нянька Лизель. Она подает маме кружевные панталончики, обшитую кружевами теплую рубашечку, бархатные штанишки, бархатные туфельки с кожаными тесемочками. Меня одевают и обувают в четыре руки. Вот я уже обут и одет, вот ласковый гребешок чешет мои слишком нежные русые, кудрявые волосики. Я чудесный ребенок, так все говорят. И я любимый ребенок, потому что младшенький.А Генрих стоит тут, рядом. Близко. И от него несет холодом. Морозом. Будто бы меня из тепла вынесли на улицу. И так оставили одного мерзнуть в коляске. И поэтому я боюсь Генриха. Боюсь холода, от него летящего. И жмурюсь. И отворачиваюсь. И морщусь. И плачу.
– Ах ты, душечка, миленький мой сыночек! Ты зачем так громко плачешь? Я сделала тебе больно? Ответь! Ответь!
Меня трясут, пытаясь добиться правды. Меня успокаивают. Меня целуют в макушку. Меня прижимают к теплым, добрым, пышным телам. Я нюхаю кружевной воротник на груди мамы. Нежные духи у нее за ушами. Пальцем трогаю сережку у нее в мочке.
Плачу, все равно плачу. Слезы сами текут.
Показываю пальцем на брата: уберите его! Уберите! Он не нужен мне!
Тычок в бок. Он ткнул в меня в бок твердыми холодными пальцами. Он смеется надо мной. Он не любит меня.
Мама кричит на него:
– Уйди, Генрих! Уйди! Ты нехороший! Ты сделал больно Гюнти!
Генрих отбегает, встает в проем двери, приставляет к носу растопыренную пятерню и зло, обидно кричит мне и маме:
– Твой Гюнти дурачок! Твой Гюнти дурачок! Чтоб он сдох! Чтоб он сдох!
Мама в ужасе прижимает ладонь ко рту.
– Ах, Генрих! Как ты можешь так говорить!
Дверь хлопает. Я всхлипываю, прижавшись к маме. Она покрывает меня теплыми, нежными как масло поцелуями.
– Я люблю тебя, душенька моя. Я люблю тебя.
[интерлюдия]
Так говорит Рузвельт:
В случае, если Япония нападет на Россию на Дальнем Востоке, я готов помочь Вам, как только это будет осуществимо, на этом театре и американскими военно-воздушными силами в количестве приблизительно ста четырехмоторных бомбардировщиков при условии, что некоторые виды снабжения и снаряжения будут поставлены советскими органами и что заранее будут подготовлены соответствующие условия для операций.
Снабжение наших соединений должно будет производиться полностью воздушным транспортом. Поэтому Советское Правительство должно будет предоставить бомбы, горючее, смазочные материалы, транспортные средства, жилища, топливо и другие разные более мелкие средства, перечень которых подлежит уточнению.
Хотя мы не имеем никакой определенной информации, подтверждающей, что Япония нападет на Россию, это нападение представляется в конце концов вероятным. Поэтому, чтобы нам быть подготовленными к этому событию, я предлагаю, чтобы осмотр устройств для военно-воздушных сил на Дальнем Востоке, разрешенный Вами генералу Брэдли 6 октября, был произведен теперь и чтобы переговоры, начатые 11 ноября с Вашего разрешения между генералом Брэдли и генералом Короленко, были продолжены.
Я намерен возложить на генерала Брэдли, который пользуется моим полным доверием, продолжение этих переговоров со стороны Соединенных Штатов, если Вы на это согласны. Ему будут даны полномочия изучить, как представителю Соединенных Штатов, каждую фазу совместных русско-американских операций на дальневосточном театре и на основании этого изучения рекомендовать состав и численность наших военно-воздушных сил, которые будут выделены для оказания Вам помощи, если бы в этом возникла необходимость.