Белые пароходы

* * *

На почте Павлик получил наконец письмо от отца. Письмо было очень длинное, и Павлик долго его читал.

"Суд над Савушкиным и Захаровым состоялся и принес много огорчений, писал Глеб.
– Захарова уволили с работы и исключили из экспедиции, а Савушкину сделали хорошее внушение. Ну, в общем, я сейчас тебе опишу все подробнее, чтобы ты сам во всем разобрался.

В тот день я встал рано утром, волновался перед судом: Кешку мне было жалко. Он последние дни убегал от меня и Любы. Встал я и пошел в столовую. А там в окне, где выдают вторые блюда, работает Кешкина мать - Анна Семеновна Савушкина. Раньше она всегда встречала меня приветливо и старалась побольше положить еды. Даже неудобно было, столько она накладывала мне еды. Целую гору моей любимой жареной картошки.

Подошел, улыбнулся. Хотелось ее подбодрить и себя, точно все по-старому между нами.

– Здравствуйте, Анна Семеновна!
– говорю.

А она делает вид, что меня не замечает. Смотрит мимо меня.

– Анна Семеновна, - говорю, - вы за что же на меня сердитесь? Ваш муж поступил нечестно, а вы сердитесь. Не ожидал я от вас этого.

Она молчит и подает завтрак: но на тарелке вместо целой горы моей любимой жареной картошки - горсточка лапши. А ведь она знает, что я эту лапшу ненавижу. Обидно стало. Плевать мне было и на картошку, и на лапшу... Я от волнения и есть-то не хотел. Но обидно было, что Анна Семеновна оказалась такой глупой женщиной.

"Неужели, - думаю, - не понимает, что Захарова и Савушкина за дело судят?"

Вернулся домой. Там меня уже ждала Люба.

– У меня Кешка был, - сказала Люба.

– Очень хорошо, - говорю.
– Как он, почему не заходит?

– Он просил за отца. "Ты скажи на суде, что ты не видела, что у них было в бутылках, - сказал он.
– Может быть, там на самом деле было пиво, а не водка. И тогда отца оправдают".
– "А как же справедливость?
– спросила я его.
– Сам говорил, что справедливость - это самое главное в жизни".

– Ну а что Кешка?
– спросил я.

– А Кешка сказал, что справедливость тут ни при чем. "За справедливость надо бороться, - говорит, - когда из-за одного человека страдает другой. А тут никто не страдает".

– Нет, Люба, - сказал я.
– Кешка неправ. Справедливость и в большом и в маленьком одинаковая. А мы сейчас боремся с тобой за самую большую справедливость, за справедливость, которая нужна не только тебе или мне, а всем-всем людям. Кешка это поймет, и Анна Семеновна, и, может быть, даже Савушкин поймет.

Суд состоялся около конторы, прямо на улице. Собралось много народу.

На конторском крыльце стоял стол, накрытый красной материей, а справа и слева от крыльца - по одной скамейке.

В стороне от всех я увидел Захарова и Савушкина. Они стояли поддеревом и молча курили. Видно, им не хотелось разговаривать друг с другом, но разойтись им тоже вроде было нельзя. И войти в общую толпу они не могли. Здесь, в общей толпе, было теплее, уютнее, но они не могли войти в эту толпу.

Наконец на конторском крыльце появились трое. Судья - главный механик Костин, заседатели - бригадир строителей Терешин и заведующий гаражом, бывший военный моряк Мальков.

Разговоры утихли. Костин откашлялся и тихо сказал:

– Начнем, пожалуй.
– Он посмотрел в сторону Захарова и Савушкина и громко добавил: - Садитесь на эту скамейку!

– Он еще раз откашлялся и уже повеселее добавил: - А сюда прошу товарищей свидетелей.
– Костин показал на вторую скамейку.
– Прошу, товарищи!

Я увидел, как прошла женщина, которая первая подняла тревогу в ту ночь. Потом прошел начальник пожарной охраны. Тогда я тоже пошел к скамейке. Рядом со мной шла Люба. Она делала очень широкие шаги, чтобы идти в ногу со мной, и мне все казалось, что ноги у нее разъедутся и она упадет.

– Люба Смирнова!
– сказал кто-то из толпы.
– Солидный человек!

В толпе засмеялись. Люба плюхнулась на скамейку рядом со мной.

– В общем, суд у нас будет короткий, - сказал Костин.
– Как мы назовем поведение Захарова и Савушкина? Предательством нашему делу.

– Ишь куда хватил!
– крикнул Савушкин.
– А ты знаешь, что я всю войну прошел?

– Тихо, тихо!
– сказал Мальков.
– Здесь этим никого не удивишь.

– Вот именно, - сказал Костин.

– Ты нам докажи, что они виноваты доподлинно. Захаров - ясно. Захарова пора проучить, а вот Савушкин?
– крикнул Матюшин. Он стоял в первом ряду толпы.
– Мы своего в обиду не дадим!

– Так здесь же свидетели, - ответил Костин.
– Они все видели.

– А ты им учини опрос как полагается!
– выкрикнули из толпы.

Костин откашлялся и повел опрос свидетелей.

Сначала он задавал вопросы женщине, и та рассказывала, как она увидела, что буровая горит, и побежала звонить в колокол.

После нее выступил начальник охраны. Он сказал, что Захаров нарушил противопожарные правила. Во-первых, он курил на буровой, во-вторых, он спал на буровой, точно находился у себя в спальне, и в-третьих - и это самое ужасное, - он был пьян.

– А ты видел, как я пил?
– огрызнулся Захаров.

– Может, ты водку и не пил, но, как говорил наш великий писатель Антон Павлович Чехов: "Водку он не пил, но сильно пах ею".

Все засмеялись, а Костин сказал:

– Вот именно!

Потом я рассказал о том, как Захаров работал: когда не пил - хорошо, когда напивался - плохо.

А потом вызвали Любу. И она рассказала, что встретила Савушкина и у него в карманах была водка, а Захаров все торопил его и говорил: "Нас ждут нетерпеливые стаканы". Все снова засмеялись, и Захаров тоже засмеялся.

– А ты-то чего смеешься?
– спросил Костин.
– Вот выгоним тебя из экспедиции, тогда посмеешься.

– Не имеете права, - сказал Захаров.
– Кто вы такие? Милиция? Советская власть? Какая-то девчонка наговорила, а они поверили. Уши развесили.

Савушкин вдруг взметнулся:

– Правильно говорит Захаров! Не имеете права! Девчонке поверили, а может быть, эта девчонка все заливает. По глупости врет. Ребята, а? Девчонке верите, а мне нет! Не возил я водку. Пиво - да. Пиво возил, а водку ни-ни!

– Такая маленькая, а уже ловка на людей наговаривать!
– крикнул Матюшин.
– Дайте ей по макушке и отправьте домой, пока не заплакала.

– Правильно. Пускай не лезет не в свое дело!
– поддержал кто-то Матюшина из толпы.