Белые терема
Шрифт:
— Неловко так-то, — сказал сивый. — Надобно стакан.
— У меня нет стакана, — развела руками Ксеня.
Черный пробасил:
— А вот мы к дому-то подойдем…
Вот ведь как дело оборачивается.
Только Ксеня приготовилась поднять ведра на коромысло, а тут монахи в руки берут по ведру.
— Не надо, я сама! — испугалась Ксеня. Но поздно. Так и осталась с пустым коромыслом.
Монахи ей воду несут! В одной руке ведро, другой рясу поддерживают. Как бабы сарафан.
«Вот еще навязались на мою голову», — подумала Ксеня. А
— Вы какой обители, благоверные? — спрашивает бабка. А сама вся от любопытства дрожит.
— Мы сами по себе, — говорит сивый.
— Вота-а!.. Значит, странствующие?..
— Странствующие, путешествующие… — басит черный монах. — Сохраняющая избавляюща их от всякого злого обстояния видимых и невидимых враго-ов…
Бабка крестится. Отец бежит в огуречные грядки.
— Ну, давай, Вася, — подталкивает сивого черный.
Сивый подымает край рясы.
На лице у бабки — страх, у матери — удивление, у Ксени — насмешка. А монахи уже откупоривают чекушку и наливают водку в стакан.
— Господи, благослови, — говорит басом черный и пьет. И у него течет по усам.
— Господи, благослови! — фальцетом выкрикивает сивый и тоже пьет. И у него тоже течет по усам.
Тут подходит отец.
— Что же вы так-то… — говорит он, косясь на пустую бутылку, — я огурчика вам принес.
— Не успел, шалый… — ворчит мать вполголоса.
— А мы ягодкой закусим, — говорят монахи. — Кисленькой.
Они жуют крыжовник из бумажного кулька и кряхтят. И щурятся на солнышко. Утирают бороды.
— Может, пожертвуете стакан, христиане? — гудит черный.
— Это как же?.. — недоуменно начинает мать.
Но бабка ее перебивает:
— Пожертвуем, пожертвуем. — И крестит монахов: — Прости им, господи, прегрешения их милосердием твоим…
Монахи кланяются и уходят.
Туда, откуда пришли. Или в другое место.
«А может, и не было монахов?» — удивленно думает Ксеня через минуту.
И выглядывает за калитку.
На улице и правда никого нет.
А солнце где-то там, за деревьями, веселое, сильное! В вышине птицы кричат.
— Ксеня! — на крыльцо выходит Ксенина мать. В руках у нее старая, облезлая кошелка.
Это значит, Ксеня, практика твоя не убежит. Мы с бабкой больные, старые и так далее. Сбегаешь в торговые ряды.
— Булки купи, — говорит мать. — Макарон килограмм, а если не будет, то эти, как их… рожки. Две пачки маргарину. Деньги у меня крупные — пять рублей. Не потеряешь?
Нет, не потеряет. Как она их потеряет, если зажала в кулаке.
— Кошелку-то, кошелку! — кричит мать.
Но Ксеня уже у калитки.
Кошелка облезлая. А Ксеня молодая. Ее уже мальчик провожает. И за косу не дергает. А матери-то этого не понять.
И вот она уже на чистой улице, по которой туристы ездят в музей.
Уток отсюда гоняют: автобусы мчатся на полной скорости.
Всякие автобусы: львовские и «Икарус»-люкс. С занавесочками внутри.Туристским ветром заносит сюда разные московские новости. То сувенирный киоск из стекла и металла. То весь прозрачный телефон-автомат. А недавно по ночам стала гореть синяя вывеска: «Сберегательная касса».
Сувениры Ксене не нужны, звонить некому, а в сберкассе нечего хранить. Но она гордится этой красивой улицей. И еще лучше здесь будет. Вот вдоль дороги квадратами дерн укладывают. А бывшей земской управе делают полный ремонт.
Выше, на площади, гостиница. Ресторан при гостинице. Или гостиница при ресторане? Самое чужое место для Ксени в городе.
Здесь старушки ходят в брюках, парни в темных очках.
Старушки нацеливают фотоаппараты.
Дети настраивают транзисторы.
Девушки раскрывают зонтики.
Мужчины хлопают дверцами машин.
Это, Ксеня, всесоюзный туризм.
— Знаете, а я решила оставить этюдник в машине, — говорит загорелая девушка с золотистыми волосами.
Ты туда не гляди. Не томись. Но и не бойся. Этот праздник еще и у тебя впереди.
— Видите ли, в архитектурном отношении, — говорит старик в белом берете, — эта церковь интересна как один из вариантов сочетания зимних храмов деревянного типа…
Все будешь знать о своем городе, чего не знаешь. И о других городах.
Прилетела стая ворон, облепила церковь. Сидят вороны на крестах и перья чистят.
А над городом вдруг поплыло: трень-бим-бом… трень-бим-бом!..
На площади у торговых рядов что-то происходит. Народ остановился, яркий свет вспыхивает и кто-то там в рупор кричит. Что же это происходит? Кто же кричит? Надо подойти, рассмотреть поближе. Может, это и Ксеню касается. Может, имеет самое прямое отношение к ней.
А-а, нет, не имеет. Это киносъемки. Фильм снимают.
Но немножко все-таки имеет. Она ведь любит смотреть фильмы. Не только любит, но даже обожает. И в библиотеке иногда просит журнал «Экран».
Значит, надо встать со всеми вместе возле веревки и разобраться, что же здесь происходит. Что снимают. Кто это в рупор кричит.
Вот артисты, переодетые в костюмы.
Полная женщина в длинном платье и с зонтиком.
Купец в черном кафтане.
Усатый городовой.
А вот монахи в рясах — черный и сивый! А, голубчики! Которые ей воду несли!
Баба с яблоками.
Баба с курами.
Мужик с мясом.
Цыганка.
Да ведь это же базар!
А магазины закрыты. Там теперь будто бы лавки. Вывески нарисованы: «Калаушинъ и сынъ». «Изготовление сундуковъ». «Медныя работы». И еще помельче, отсюда не прочесть.
Все перекрашено из белого в серый. Что ж это они понаделали! Ведь недавно только в торговых рядах был ремонт.
А монахи-то, монахи как вышагивают! От настоящих не отличишь.
В рупор кричит загорелая женщина с голыми руками. На голове бумажная треуголка.