Белые терема
Шрифт:
Это тоже про тебя.
Потом тебя выводят на площадь. Сарафан мешает идти. Руки тяжелые. Голова как не своя.
— Вот вам и Ксения, — говорит Софья Марковна.
— Неужели такие еще сохранились? — улыбается Таня.
— Как Марфута, — говорит Сережа. — Я ее сразу заметил.
Неужели и это про тебя?
— Неправда, — говорит Софья Марковна. — Не Марфута, а Марфинька.
— Нет Марфута, воеводская дочь…
— Сережа, перестань!..
Перестал. Смотрит на тебя. На Таню. На тебя. На тебя. А ты на него не смотри.
Что-то
Все Ксене интересно. Настоящее ли мясо на прилавке? Настоящее.
А вот в самоваре настоящий ли чай? Нищие обступили ее:
— Может, чайку хочешь, барышня?
И приказчику:
— Петька, налей!
Нет, она не хочет чаю. Ей только интересно, настоящее ли все тут или не настоящее.
Вот, например, куры у бабы в корзине живые, это сразу видно. Сами связаны, а шеи вытягивают и зерно клюют.
Фонарь вот не настоящий. Фанерный. К электричеству не подключен. Стоит сиротой. Но, может, там под стеклом свечка? Или фитиль?
А вот и монахи. Сидят на ящиках, согнувшись. Как большие вороны.
— Дочь моя, — загудел черный, — приближься к нам. Дай позреть на лик твой юный и на одежды твоя…
— Нет, нет! — сказала Ксеня. — Меня ждут!..
А кто ее ждет? Никто ее не ждет. Разве вот только… мама… И Толик… Ну да, мама и Толик! Сбросить сарафан? Убежать потихоньку? Или прямо подойти к Софье Марковне и сказать…
А вон кто-то ей машет из-за веревки. Да это же почтальон! И учительница. Смеются, Радуются, значит, за нее. А она про них уже и забыла. Не поглядела ни разу. А они, как ее подтолкнули, так и радуются с тех пор.
— Мар-фу-та! — сказал рядом Сережа. — Как самочувствие?
— Не называйте меня Марфутой! — сказала Ксеня.
Сережа удивился:
— Почему так?
— А вот так!
— Ну хорошо, — сказал он. — Не буду. Вы не пугайтесь, здесь все свои.
А где тут свои? Теперь и не разберешь, кто свои: эти или те, за веревкой. Потерялась Ксеня. Людей кругом много, а своих не найти.
— Жарко, — сказал Сережа. — Где у вас тут купаются?
— На речке, где и у вас.
— А далеко ваша речка? Вот перерыв будет, покажете?
— Сами найдете, — сказала Ксеня. — Это вон туда, за вал.
— А вы почему такая строгая? — спросил Сережа.
Ксеня хотела ответить что-нибудь пообиднее, но ему издалека крикнула Таня:
— Сережа, нас ждут!
«Долго ли они ходить так будут?» — подумала Ксеня.
А тут Софья Марковна и сказала:
— Товарищи, все по местам!
Это, значит, и ей по местам.
Ну да, раз всем, то, значит, и ей. Если бы сказали: всем по местам, кроме Ксени. А то ведь сказали: всем по местам. Без исключенья. Подчистую. Всем, так уж всем.
Ксеня пошла к прилавкам, но остановилась.
А где ее место-то? Мест много. Вон, целая площадь мест. Вот одно место, вот другое место… Да их уж и занимают…
Ага,
вон Ксене указывают, где ей встать.— Значит, так, Ксенюшка, — говорит Софья Марковна. — Тебе стоять у колонны…
У колонны… Ждать.
— Потом по сигналу идти наискосок по площади. Во-он туда…
Туда…
— Встретится цыганка. Скажет: давай погадаю. Не останавливайся.
Правильно. Не останавливайся. Чего уж там гадать!
— Потом по площади поедет коляска. Тебе наперерез. Остановись и пропусти. Коляска проедет — иди снова. Поняла?
Снова иди.
— Повстречаются два монаха. Ну, вот эти, видела?
Видела, видела, как не видеть!
— Поглядят на тебя, а ты на них не гляди.
Ксеня в уме весь порядок перебирает.
— Можно начинать, Виктор Петрович! — кричит Софья Марковна режиссеру.
Ну и пусть начинают. А ты не гляди. Не гляди ты и не бойся! Подумаешь, пройти полсотни шагов. И пройдешь. Не хуже других.
Где-то там за спиной Сережа и Таня. И режиссер. И Софья Марковна. Далеко, не слышно, что говорят.
Ксеня вдруг подумала, с какой ноги идти: с левой или с правой.
А тут команда раздалась: «Пошли!»
Она уж и не помнила, с какой пошла. Перед глазами замелькали булыжники. Сколько раз здесь ходила, а не видела, что идет по булыжной мостовой.
Показалось, что быстро идет. Помедлила…
Потом вспомнила: а руки-то куда девать? Как вспомнила, так сразу и девать стало некуда.
А тут цыганка.
— Барышня, давай, — говорит, — погадаю, всю жизнь твою расскажу, бубновый король у тебя на пути…
Как король? Не король, а коляска. Вон лошади копытами цокают. Сейчас поскачут мимо, чтоб Ксене остановиться. Остановиться и переждать.
Проскакали.
А тут и монахи. Черный сивого ведет. Повернули к ней бороды. Сивый вдруг ногой топнул, в ладоши шлепнул и пропел:
— Ой, не ходите, барышни, к нам в монастырь!.. Да пьяный он, сразу видно.
— Не пойдут, не пойдут, — сказал черный.
И они прошли.
«Ах ты, — вспомнила Ксеня, — ведь надо было не смотреть на них! А я посмотрела».
Но вот и конец. Веревка, зрители.
— Ксеня!
Это кто еще?
А вот кто. Вдоль веревки, расталкивая людей, пробирается мать.
— Ксеня! — сказала мать, оглядывая ее с головы до ног.
Ревниво сказала.
Платок сбился. Тяжело дышит. На руке кошелка.
— Бесстыжая! А я, как дура, сижу и жду!
Не ругайтесь, мамаша, не ругайтесь. Дочь ваша поступила в артистки и сейчас у нее первая роль.
— Мы сидим с бабкой, ждем, а она роль играет! Ни макарон, ни маргарину!.. Пятерка где?
— Пятерка?..
А в самом деле, где пятерка? Когда разжала кулак?
— Потеряла, бессовестная, потеряла! — запричитала мать. — По-старому пятьдесят рублей потеряла!..
— Может быть, в костюмерной?.. — сказала Ксеня.
— В костюмерной! Поднабралась слов! Я в твои годы семьсот рублей зарабатывала!..