Белые терема

Но в это время Лабутин с силой растянул меха, и Генеральский, стоявший все время рядом с ним, под Колькину музыку прокричал:

— Эх, солома, ты солома, Яровая под ногой, Выхожу плясать солому, Полюбуйся, дорого-ой!..

И две шеренги ребят, вызывающе и весело глядя перед собой, притопывая, пошли друг на друга.

— Мне сорвали вечер, и я заявляю, что больше так работать не могу! — тихо сказала Эмилия Борисовна.

— Да полно вам, голубушка, — ответил директор. — Вечер у вас чудесный. А веселье самое только сейчас и начинается…

Но тут к директору подошла Зина Голубева и, улыбаясь, потопала перед ним.

— Вот видите, что делается? Ну как тут откажешь?.. — сказал Лев Евгеньевич. — Пардон, мадам… Мы еще с вами на эту тему поговорим.

И, опустив руки вдоль туловища, сделавшись вдруг серьезным, он пошел навстречу другой шеренге рядом с мальчишками.

ИДЕТ!..

Один раз в неделю из глухомани со странным названием Пирозеро к нам в школу приходил старый учитель Игорь Иванович Дубовецкий.

Едва его сухая благообразная фигура с тростью в руке появлялась на дороге, по всей школе слышно было:

— Идет!..

К нему никто не бежал навстречу — это было не в привычках наших ребят. Они рядком усаживались на жердях школьной изгороди и, сдержанно посматривая на дорогу, роняли редкие фразы:

— Патефон, что ли, тащит? Обратно будет оперу крутить.

— Гляди-ка, пуговицу пришил!..

— Давайте попросим, чтобы снова ночное небо наблюдать!

Мы в учительской тоже ждали Игоря Ивановича. Каждый по-своему.

Филипп Петрович с деланным безучастием распахивал во всю ширь газету, отгораживаясь от мира.

Анна Харитоновна, его супруга, хмурилась над тетрадями и безжалостно крестила их красным карандашом.

Лев Евгеньевич, директор, торопливо отворял форточку и, приподымаясь на цыпочки, разгонял табачный дым.

Старик входил в учительскую, снимал галоши, ставил в угол ношу и трость и только после этого каждому в отдельности кланялся.

— Что же вы, Игорь Иванович, такую тяжесть таскаете, — смущенно говорил директор, подымая с полу электропроигрыватель. — Сказали бы, мы бы кого-нибудь послали к вам…

— Так что уж, уважаемый Лев Евгеньевич, вы все люди занятые. А я не тороплюсь, с остановочками. В девять вышел, а к двенадцати, глядишь, уже и здесь…

Он разворачивал пакет и выкладывал передо мною несколько пластинок.

— Вот, каково?.. Только что получил наложенным платежом. «Князь Игорь». Может быть, запустим сегодня для ваших ребят после уроков?

— Очень кстати, спасибо, — благодарил я, хотя после уроков собирался топить баню.

— А для вас идейка родилась, Анна Харитоновна. В старой церкви хлам всякий хранится. А ведь можно было бы там соорудить маятник Фуко…

Он ждал, пока ответит Анна Харитоновна, но она молчала. И тогда он в сильном смущении отходил от нее и обращался к директору.

Они садились в уголок за стол и вели приглушенный разговор.

Филипп Петрович шумно складывал газету и направлялся к двери.

— Одну минутку! — останавливал его старик. — Филипп Петрович! Не найдется ли у вас немного времени, я вам тут маршрутик зимнего похода набросал…

Филипп Петрович пожимал плечами:

— А с чего вы взяли, что у меня будет зимний поход?

Анна Харитоновна нервно бросала в портфель тетрадки и, вся зардевшись, бормотала:

— Не понимаю, кто дал право!..

Когда за ними хлопала дверь, Лев Евгеньевич подмигивал побледневшему старику, тискал его руку и бормотал:

— Почаще, почаще приходите, дорогой! С вами веселей кровь в жилах бежит!

Темными бесконечными вечерами, когда подмывало сделать все попроще да побыстрее, когда хотелось захлопнуть книги, включить радиоприемник и вытянуться на койке, я вздрагивал и шептал себе и еще кому-то:

— Идет!..

ПОСЛЕДНИЙ АВТОБУС

Они сидели на бревне возле телеграфного столба, а она на скамейке, на другой стороне дороги. Они донесли ей два чемодана и поставили их у ее ног.

— Идите сюда! — крикнула им учительница.

— Не, — ответили они. — Здесь лучше… — И стали смотреть на пригорок, откуда должен был выкатиться автобус.

— Заманивает, — сказал Генеральский. — В магазин сходила, купила конфет… Как будто мне нужны ее конфеты.

— Да ладно тебе, — не торопясь, ответил Лабутин. — Пусть едет. Слабая она, кишка у нее тонка.

— Ну, идите же! Угощайтесь! — крикнула она.

— Мы не хотим, — сказал Генеральский.

Подошел, торопясь, директор.

— Ну, что ж, — сказал, — не поминайте лихом… Жаль, конечно, но ничего не поделаешь, насильно мил не будешь.

— Обиделся Лев Евгеньевич, — сказал Генеральский. — Не хотел идти провожать, нас послал. А вот уже и прощается… Пошел.

Учительница опять осталась одна. Вертела желтый листик в руке и молчала.

У магазина гудела очередь.

Бабка в резиновых сапогах и с авоськой, глядя на учительницу, добралась до середины дороги, но остановилась:

— Господи, да это зачем же я шла?.. — И повернула обратно.

— Любопытная больно, — тихо сказал Лабутин.

Учительница улыбнулась им:

— Смотрите, гуси летят!

По серому небу летел косяк больших птиц.

— Это и не гуси, — сказал Лабутин. — Это журавли. Курлычут, слышите?

— Да ну! — Она встала, вытягивая голову. — Не слышу. Люди мешают. Да неужели курлычат?

— А мы слышим, — сказал Генеральский. — Мы их каждый год слушаем.

Учительница долго не спускала глаз с неба.

— Все-таки жалко, — сказал Лабутин. — Она добрая. Только очень уж городская.

— А мне так не жалко, — сказал Генеральский. — Я их каждый год встречаю да провожаю. Только успевай имя-отчество запоминать.

— Ну, неправда. Сидят же у нас и по пять, и по десять лет. А вот Лев Евгеньевич, говорят, целую жизнь.

— Так ведь то Лев Евгеньевич. Гляди, наш воспитатель идет! Вот ему небось жалко.