Белый Волк

Воин, не обращая на него внимания, вытащил свое оружие из груди убитого и поднял глаза на Скилганнона. Обильные серебряные нити в его черной бороде доказывали, что он уже немолод, глаза цвета зимнего неба смотрели холодно. Он бросил взгляд на солдата, убитого Скилганноном, но ничего не сказал.

Последний кавалерист выбрался из-под коня и встал на ноги с саблей в руке.

— У тебя остался еще один враг, — заметил Скилганнон. Воин обернулся, н солдат, побледнев, сделал шаг назад.

— Уноси ноги, паренек, — низким холодным голосом молвил воин. — И вспомни про меня, когда тебе снова вздумается убивать женщин и детей.

Солдат недоверчиво заморгал, но воин уже отвернулся и пошел туда, где стояли, застыв в ужасе, четверо ребятишек. Топор лежал у него поперек плеч.

— Пошли-ка, — с неожиданной мягкостью сказал он, подхватил на руки маленькую девочку и направился к лесу. — Пошли, — повторил он, и трое детишек потянулись за ним.

Уцелевший кавалерист сел на оставшуюся без седока лошадь и рысью затрусил прочь.

Брейган и Рабалин съехали со склона.

— Глазам не верю, — сказал Рабалин. — Он убил четверых!

В это время из леса выбежали женщины с ножами в руках.

— Они нападают! — завопил Брейган, и его конь, всполошенный криком, заплясал. Послушник уцепился за седло.

— Они голодные, дурень, — сказал ему Скилганнон, успокоив коня. — И бегут за мясом.

— За мясом?

— Ну да, за кониной. Давайте свернем в лес, враг того и гляди вернется.

Проехав по лесу еще полмили, они сделали привал. Вокруг разводили свои костры беженцы. У женщин был изможденный вид, дети вели себя неестественно тихо. Скилганнон остановился немного в стороне от них. Брейган, покопавшись в мешке, извлек сухари, но Скилганнон сказал;

— Положи их обратно и дай мешок мне.

— Я есть хочу, — проворчал послушник.

— Больше, чем они? — кивнул на беженцев Скилганнон.

— У нас и без того мало осталось.

— Мы всего в паре дней от твоего собора, монашек, — вздохнул Скилганнон. — Неужто твоя вера так быстро иссякла? Давай сюда мешок.

— Прости меня, брат Лантерн, — сокрушенно ответил Брейган. — Ты, конечно же, прав. Не столь уж суровые лишения — заставили меня забыть, кто я такой. Я сам охотно отнесу им еду. — Он встал и пошел с мешком к ближайшей семье беженцев.

— Расседлать лошадей? — спросил Рабалин.

— Да. Почисти их, а потом оседлай снова. Вдруг нам понадобится поскорее убраться отсюда?

— Брейган — хороший человек, — заметил мальчик.

— Знаю. Я сержусь не на него.

— На кого же тогда?

— Резонный вопрос, — неожиданно улыбнулся Скилганнон. — Я потерпел неудачу на желанном для меня поприще и слишком преуспел на том, которое ненавидел. Женщина, любившая меня всем сердцем, умерла. Та, которую я сам люблю всем сердцем, хочет, чтобы умер я. Мне принадлежат два дворца и столько земель, что за неделю не объедешь, а я, голодный и усталый, собираюсь заночевать в мокром лесу. С чего бы мне, в самом деле, сердиться?

День уже угасал. Скилганнон, потрепав Рабалина по плечу, зашагал прочь, и мальчик спросил:

— Куда ты?

— Займись лошадьми, я схожу на разведку.

Он прошел немного назад по дороге, которой они ехали, оставив позади мерцающие огни лагеря.

Когда он взобрался на последний перед долиной холм, на ясном небе показался месяц. При лунном свете Скилганнон разглядел очищенные от мяса скелеты убитых лошадей, но погони видно не было.

Он сел на опушке и стал глядеть на восток.

— Вряд ли они явятся ночью, паренек, — произнес густой бас.

— Ты ходишь тихо для такого крупного человека, — сказал Скилганнон, когда воин вышел из-за деревьев.

— Жена тоже всегда подпрыгивала. Жаловалась, что я к ней подкрадываюсь, — усмехнулся тот.

Сев рядом со Скилганноном, он положил на землю топор, снял шлем и расчесал пальцами черные с проседью волосы. Скилганнон бросил взгляд на шлем —.тот явно многое повидал на своем веку. Весь помят, исцарапан, серебряная эмблема — топор с двумя черепами по бокам — износилась, от одного черепа отколот краешек.

— Ты намеревался сразиться с врагом в одиночку в случае чего? — — спросил Скилганнон.

— Нет, паренек. На тебя надеялся. Догадывался, что ты подойдешь.

— Не слишком ли ты стар для схваток с конными? Воин, не отвечая, ухмыльнулся, и некоторое время они провели в дружественном молчании.

— Выговор у тебя не тантрийский, — сказал наконец Скилганнон.

— Верно.

— Ты наемник?

— Был им когда-то, теперь нет. А ты?

— Просто путешественник. Как долго ты собираешься ждать?

— Часок-другой, — пораздумав, ответил воин.

— Ты же говорил, что не ждешь их.

— Мне случалось и ошибаться.

— Если кого-то и пошлют, то не меньше тридцати человек.

— Почему так?

— Вряд ли уцелевший сознается, что их победил один-единственный старик с большим топором. Ты уж не обижайся.

— И не думаю.

— Он скажет, что это был вражеский отряд.

— Отчего же тогда ты сомневаешься, что они вообще кого-то пошлют сюда?

— Их главная цель — сгонять беженцев к Мелликану, чтобы увеличить население осажденной столицы и вызвать там голод. Уничтожение вражеских солдат в их расчеты не входит.

— Разумно, — признал воин. — Ты рассуждаешь как офицер, и татуировка у тебя наашанская. А на груди небось зверь вроде пантеры, спорить могу.

— Ты хорошо знаешь наши порядки, — улыбнулся Скил-ганнон.

— Мы, старички, приметливы.

— А ты, пожалуй, солгал, сказав, что не обиделся, — рассмеялся Скилганнон.

— Я никогда не лгу, паренек, даже шутки ради. Я и верно стар — к чему же огорчаться, когда мне говорят это в глаза. Через пару месяцев полсотни стукнет. Колени хрустят, спина ноет. Посплю на голой земле и разогнуться потом не могу.

— Зачем же ты тогда сидишь здесь в ожидании тридцати кавалеристов?

— Ты-то сам что здесь делаешь? — отозвался старик.

— Может, я тебя искал.

— Может, и так. Но я думаю, что тебе просто не по вкусу, когда подлецы на конях гоняются за женщинами и детьми. Думаю, ты пришел объяснить им, как нехорошо они поступают.

— Мой отец пришелся бы тебе по Душе, — хмыкнул Скилганнон. — Для него серого тоже не существовало, только черное или белое. Ты мне напомнил о нем.

— Он жив еще?