Бенефис
Шрифт:
Герм тоже смотрел на двор. Он думал обо всех тех местах, где есть лошади и куда мог бы отправиться и он. Ему хотелось быть там, где лошадей много и где он смог бы ездить верхом на всех них.
Тем не менее он встал, снял с крюка заляпанный кровью фартук. Надел его, завязал тесемки. Узел оказался на том месте, где раньше был пояс галифе, но ему казалось, что они все еще на нем.
1953
Просить прощения
Пер. Л. Беспалова
Ранним утром — в городе в эту пору стояла изнурительная жара — полицейская машина, патрулировавшая Канал-стрит [18] ,
— Эй, ты!
Но разносчик, то ли не расслышав оклика, то ли пропустив его мимо ушей, шел себе и шел. Тогда полицейский, что помоложе, рванув дверь, выскочил из машины. Подошел к разносчику, ухватил за коробку и развернул легко, точно перышко. Разносчик ошеломленно вытаращил на него глаза. Это был согбенный ссохшийся старик. Его огромные глазищи загорелись, точно в них лампочки зажгли, полицейского даже оторопь взяла, правда, ненадолго.
18
Канал-стрит — улица в Нижнем Манхэттене, район бедноты.
— Ты что, глухой? — сказал он.
Разносчик зажевал губами, что позволяло предположить — так оно и есть, но после некоторой паузы возопил:
— Почему вы толкаетесь? — Сила его вопля снова огорошила полицейского.
— Ты почему не остановился, когда я тебя окликнул?
— А я знаю, что вы звали меня? Или вы назвали мое имя?
— Как тебя зовут?
Разносчик стиснул редкие желтые зубы.
— И где твоя лицензия?
— Что это такое — лицензия? Кто это такой?
— Ты эти шутки брось… лицензия на торговлю вразнос. Мы же видим, ты торгуешь вразнос.
Разносчик не отрицал этого.
— Что у тебя в большой коробке?
— Сто ватт.
— Сто чего?
— Лампочки.
— А в другой что?
— Шестьдесят ватт.
— Ты что, не знаешь: торговать вразнос без лицензии запрещается.
Разносчик молча озирался по сторонам, но на улице не было ни души, если не считать второго полицейского в машине, а он сидел, закрыв глаза: видать, недоспал и теперь наверстывал упущенное.
Полицейский, тот, что на тротуаре, открыл черную штрафную книгу:
— А ну, дедок, выкладывай, где живешь?
Разносчик изучал трещины на асфальте.
— Чего ты там, Лу, — позвал другой полицейский из машины. Он был постарше, хотя и не такой старый, как разносчик.
— Погоди, Уолтер, тут старикан фордыбачит.
Карандаш его вонзился в разносчика — он по-прежнему разглядывал асфальт, но тут прервал молчание и сказал, что у него нет денег на лицензию.
— А на лампочки есть? Не знаешь разве: если ты не платишь, что положено по закону, ты обкрадываешь город?
— …
— Что молчишь? Отвечай.
— Лу, может, хватит?
— Тебе, может, и хватит, а у меня этот козел заговорит.
Второй полицейский, не спеша, вылез из машины — дюжий, седоватый, багровое лицо его блестело от пота.
— Мистер, что бы тебе не ответить на его вопросы?
Разносчик, окоченев, смотрел в пространство между ними. К этому времени вокруг сгрудились любопытные, но Лу манием руки велел им разойтись.
— Ах так, подмогни-ка мне, Уолтер. Отвезем этого красавца в участок.
Уолтер недоуменно посмотрел на Лу, но тот сказал:
— Сопротивление при исполнении служебных обязанностей.
Схватил
разносчика за руку и потянул за собой. Коробка с лампочками соскользнула с плеча разносчика, он упал на колени.— Вейз мир [19] .
Уолтер помог разносчику подняться, полицейские подсадили его в машину. Полицейский помоложе подтащил большую коробку к машине, открыл багажник и боком впихнул ее туда. Когда они отъехали, человек, стоявший у одного из магазинчиков, поднял вторую коробку и крикнул:
19
Горе мне (идиш).
— Эй, другую-то забыли, — но полицейские не обернулись, а разносчик, похоже, не слышал.
Дорога в участок вела мимо Бруклинского моста.
— Слушай, Лу, — сказал Уолтер. — Сделай крюк, ладно? Поедем по мосту, остановимся у моего дома: у меня ноги взопрели, да и рубашку хочу переменить.
— Сначала доставим этого фрукта в участок.
Но Уолтер настаивал, уверял, что они в два счета управятся, и Лу хочешь не хочешь, а пришлось везти Уолтера домой. Пока ехали к Уолтеру — от моста до его дома было рукой подать, — оба не проронили ни слова; дом стоял на симпатичной тихой улочке трехэтажных кирпичных домиков, окаймленных по фасаду чуть отступя от обочины не так давно посаженными молодыми деревцами.
Выходя из машины, Уолтер сказал разносчику:
— В Германии тебя б за такое убили. А он всего-то и хотел тебя оштрафовать, заплатил бы доллар — и все дела. — И поднялся на каменное крыльцо.
Чуть погодя, Лу надоело ждать, он погудел раз-другой. На втором этаже отдернули штору, и Уолтер — в исподнем белье — крикнул:
— Еще пять минут, Лу, вытру только ноги.
Уолтер спустился, они проехали несколько кварталов назад и въехали на мост. Посередине моста им пришлось притормозить: машины шли вереницей, одна впритык за другой, тут разносчик открыл дверь и — чего они никак не ожидали — поковылял по мосту, чудом увертываясь от трейлеров и грузовиков, двигавшихся навстречу. Перебежал пешеходную дорожку и вскарабкался — откуда только силы брались — на перила моста.
Однако шустрый Лу тут же кинулся за ним и ухватил разносчика за полу в тот самый момент, когда тот готовился спрыгнуть с перил.
Лу рывком стащил разносчика на землю. Тот грохнулся затылком об асфальт, котелок подпрыгнул, завертелся и упал к его ногам. Сознания, как бы там ни было, он не потерял. Лежал на асфальте, стенал и раздирал пальцами — ну когти и когти — грудь, руки.
Полицейские стояли, смотрели на него, не зная, что предпринять, — крови не было видно, значит, он не поранился. Они обсуждали, как им поступить, когда мимо проходила толстуха — глаза ее слезились, голова, несмотря на жару, была замотана белым платком, на пухлой руке висела большая корзина с солеными крендельками по пять центов — и остановилась полюбопытствовать, что тут стряслось.
Увидев старика, она обратилась к нему:
— Блуштейн! — но он не поднял на нее глаз — продолжал раздирать руки.
— Вы его знаете? — спросил толстуху Лу.
— Это Блуштейн. Я его встречаю тут по соседству.
— Где он живет?
Она задумалась, но, видно, не знала.
— Отец мне говорил, что у него был свой магазин на Второй авеню, но он его потерял. Потом умерла его хозяйка, ну и дочь сгорела — пожар случился. А у него у самого чесотка, его в больнице лечили-лечили, а не вылечили. Говорят, он продает лампочки вразнос.