Бенефис
Шрифт:
— Никаких звуков из внешнего пространства?
— Из внутреннего тоже.
Он сказал, что это добрый знак.
— Как ты считаешь, что нам делать?
— В каком смысле?
— В смысле этого дома. В смысле нашей жизни. Если я опять услышу эти звуки, когда вернусь?
Помолчав, он сказал:
— Зора, я хочу тебе помочь избавиться от этой беды. Я любя говорю.
— Не надо со мной разговаривать, как с идиоткой, — сказала Зора. — Я знаю, что слышу совершенно реальный звук, когда нахожусь в этом доме.
— Предупреждаю тебя, я люблю этот дом, — сказал он.
Ночью
Вглядевшись в нити мерцающих огоньков по ночному небу, он увидел, как постепенно, будто освещенный корабль из тумана, появляется личное его созвездие — Виолончелист. Дворкин видел в детстве и часто потом — как кто-то сидит и играет на виолончели где-то между Кассиопеей и Лирой. Сегодня он видел Казальса [45] , тот сидел на стуле, построенном из шести драгоценных звезд, и бесподобно играл, а Дворкин подпевал ему хрипло. Дворкин сосредоточенно слушал, стараясь определить мелодию; похоже на Баха, но все же не Бах. Нет, он не мог разобрать, что это. Какой-то прелюд играл Казальс, оплакивая его судьбу. Очевидно, он — для Казальса — умер молодым. Было далеко за полночь, и Зора крепко спала, изможденная своим путешествием. Когда звезды потускнели и почти исчез виолончелист со своей музыкой, Дворкин поддел под пижаму носки, влез в кеды и тихонько спустился в музыкальную комнату, вынул виолончель из резного футляра ручной работы и минутку постоял, обнимая ее.
45
Пабло Казальс (1876–1973) — испанский виолончелист, дирижер, композитор.
Он вонзил шпиль в шербину пола — никаких шпунтиков он не терпел, он предупреждал обеих своих жен. Пусть едет пол, если так надо виолончели. Обняв инструмент коленями, нежно выгнутой обечайкой к груди, он провел смычком по струнам, и пальцы левой руки трепетали, как будто они пели. Дворкин чувствовал, как виолончельная дрожь пронизала его с ног до головы. Он пытался откашляться. Несмотря на ночное время и острую боль в плече, он играл анданте из си-бемоль мажорного трио Шуберта, воображая музыку рояля и скрипки. Шуберт надрывает сердце, и он это называет un россо mosso [46] . Вот такое искусство. Сердце в тоске разбивается навсегда, однако с усилием сдерживается. Виолончель, на которой он страстно играл, сама управляла Дворкиным.
46
Немного живее (музыкальный термин).
Он играл простору, и прочности, и благовидности дома, тому, как все ловко слажено здесь. И долгим годам музыки он играл, и комнате, в которой он четверть века занимался и сочинял, то и дело поднимая взгляд с партитуры к этому вязу в окне на закругленье стены. Здесь у него ноты, записи, книги. Над головой у него висели портреты Пятигорского и Боккерини [47] , и они на него смотрели,
когда он входил в эту комнату.Дворкин играл темно-серому дому с щипцом и синими ставнями, который построен в начале века, в котором он жил со своими обеими женами. У Эллы был чудный голос, сильный и точный. Будь она похрабрей, могла бы стать настоящей певицей. «Ах, — она говорила, — если бы я была похрабрей». — «А ты попробуй», — подбадривал Дворкин. «Нет, куда мне», — Элла говорила. Так и не решилась. А дома пела буквально всегда. Это она придумала вставить в спальне витраж с цветами и птицами. Дворкин сыграл аллегро, а потом снова анданте сокрушенного Шуберта. Он играл для Эллы. В ее доме.
47
Григорий Пятигорский (1903–1976) — американский виолончелист, родом из России. Луиджи Боккерини (1743–1805) — итальянский композитор и виолончелист.
Он играл, а Зора, в черном ночном капоте, стояла перед закрытой дверью музыкальной комнаты.
Минутку послушала и поскорей вернулась в спальню. Когда выходил из музыкальной комнаты, Дворкин учуял духи жены и понял, что она стояла под дверью.
Он заглянул в свое сердце и понял, что она хотела услышать.
Когда он шел по коридору, там вдруг кто-то мелькнул.
— Зора, — окликнул он.
Она остановилась, но это была не Зора.
— Элла, — заплакал Дворкин, — жена моя любимая, я любил тебя всегда.
Но не было ее тут, и некому было подтвердить или спросить почему.
Когда Дворкин вернулся в спальню, Зора не спала.
— И зачем мне сидеть на диете? Это противоестественно.
— Так ты тут лежала и думала про диету?
— Я сама себя слушала.
— Ты опять что-то слышишь, после того как в поездке тебя отпустило?
— По-моему, я понемножечку глохну, — сказала Зора.
— И ты все еще слышишь тот стон или вой?
— Ого, или я слышу.
— Может, это такой звук, будто кто-то поет?
— Скорей это звук моей неизбывной беды.
И тогда Дворкин ей сказал, что он готов переехать.
— Наверно, нам надо продать этот дом.
— Почему это надо?
— Через столько лет до меня дошло, что он так и не стал твоим.
— Лучше поздно, чем никогда, — смеялась Зора. — Правда, я никогда его не любила.
— Из-за того, что это дом Эллы?
— Потому что никогда не любила.
— И потому, ты думаешь, ты слышала этот шум?
— Шум есть шум, — сказала Зора.
Дворкин на другой день позвонил в агентство по продаже недвижимости, и в тот же вечер оттуда пришли — господин с любезной женой, оба за шестьдесят.
Они осмотрели весь дом от подвала до чердака. Господин хотел купить детскую скрипку, которую видел на чердаке, но Дворкин не стал продавать.
— Вы получите за этот дом хорошие деньги, — дама сказала Зоре. — Он содержался в отличном порядке.
Когда они уезжали ранней весной, Дворкин сказал, что всегда любил этот дом, а Зора сказала, что он никогда ей толком не нравился.
1985