Бенефис
Шрифт:
— Зора, — позвал он.
Она мгновенно явилась.
— Что с тобой?
Он сказал, что не может играть сюиту. Она застывает от мерзкого воя в его ушах.
— Надо принимать какие-то срочные меры.
Она сказала, что они уже подписались под иском против красильной компании.
Он грозился бросить этот проклятый город, если не будут срочно приняты меры; и Зора, внимательно его оглядев, сказала, что это уж исключительно от него зависит.
Вне дома было несколько легче. Когда ехал в Ленокс на занятия, он прогонял этот звук в ушах — определенно за Элмсвиллом
Однажды зимним вечером «Курьер» сообщил, что неисправная вентиляционная система на фабрике заменена беззвучной аппаратурой. Распахнув два из трех окон в спальне, закутавшись в одеяла, Зора с Дворкиным внимательно вслушивались. Она слушала тот же проклятый шум, он — только восхитительную сельскую тишину. Но немножко звук сделался тише, Зора признала, и, возможно, теперь она будет в состоянии его выдержать.
Весной, когда надвигался ее сорок второй день рожденья, Зора опять потеряла покой. Она вернулась в ту галерею, где когда-то работала, и сейчас готовила выставку двух художниц и одного скульптора. Днем Зоры не было дома, Дворкин был — занимался сам или с учениками. Он работал над сонатой для четырех виолончелей, и подвигалась она хорошо. Четыре виолончели звучали совсем как орган.
Но Зора после дня в галерее была беспокойна, недовольна собой, не в себе.
— Почему ты не скажешь, что у тебя на душе? — сказал Дворкин как-то вечером, после того как они ужинали в кафе.
— Да так.
— Или это все то же?
— Я не могу на тебя навешивать все мои заботы.
Зора утерла глаза, но она не плакала.
Ночью она разбудила Дворкина и срывающимся шепотом умоляла его прислушаться.
— Нет, ты только прислушайся к этой комнате. Что ты слышишь?
Он вслушивался, пока не расслышал гул пространства, свист пролетающих звезд; а так все было тихо.
— Ничего, в общем. Ничего такого особенного.
На земле он ничего не слышал.
— А ты не слышишь, — спросила она, медленно приподнимаясь, — жуткий какой-то вой? Как будто кто-то плачет вдали. Я бы сказала — призрачный звук.
Она сжала плечо Дворкина.
— Призрачный? — Он старался разглядеть ее в темноте.
Она жадно вслушивалась.
— Да, в таком роде.
— Нет, — ответил Дворкин спустя добрых две минуты. — Я не слышу воя, плача или чего-то в таком духе. Нет, нет и нет.
Утром она спросила решительно:
— Ты бы уехал из этого дома, если бы припекло, Дворкин? То есть если бы я тебя попросила?
Он сказал, что уехал бы, если бы определенно услышал тот шум, который слышит она. Она, кажется, сочла это справедливым.
Дворкин подходил к красильной фабрике при каждом удобном случае. Он говорил с владельцем, и тот заверил его, что проблема уже решена. Зора сказала, что очень сомневается. Они слушали вместе с террасы при спальне, и Зора, бледная, поднимала бледный палец, когда особенно четко слышала тот шум. «Как будто вот тут, тут, буквально перед нами».
Он подумал, что, может быть, это у нее на психологической почве. Зора хотела
ребенка, но так и не забеременела. Не происходит ли так — женщина не может родить и начинает слышать какой-то призрачный плач?Очень даже просто, подумал Дворкин.
Элла — та легко справлялась с трудностями. Их ребеночек родился мертвым, и больше она не хотела детей. А Зора не могла забеременеть, хотя так мечтала.
Она согласилась проверить слух, когда Дворкин ей предложил. Он напомнил, что когда-то давно у нее было воспаление среднего уха, и она согласилась показаться своему прежнему ушному доктору.
Потом Дворкин тайком позвонил двум своим соседкам и удостоверился, что они больше не слышат шум, который вот слышит Зора.
— Мы с мужем вздохнули с облегчением, когда там поставили новую вентиляцию, — объяснила миссис Спинкер. — Так что мы отзываем свой иск, раз никто не слышит уже этих шумов.
— И даже их отзвука?
— Нет, совсем ничего.
Дворкин сказал, что тоже отзовет иск. Зора сказала, что попробует новую диету перед тем, как пойти к доктору. Но она обещала пойти.
Эта диета после нескольких недель оказалась негодной, и Зора все еще слышала жуткий дрожащий шум.
— Он начинается, будто флейта висит в воздухе, и потом затихает, тает. А потом прибавляется какой-то стон, какой-то мистический звук, уж не знаю, как его и назвать. А вдруг это какая-то дальняя цивилизация зовет, старается с нами связаться, и почему-то именно я должна слышать их сигнал, а понять его я не могу?
— Все мы слышим сигналы, которые не всегда понимаем, — сказал Дворкин.
В ту ночь она разбудила его и сказала сдавленным голосом:
— Вот, вот опять — ровный, ясный звук, а потом поднимается стон. Неужели ты не слышишь?
— Говорю тебе — нет, я не слышу. И зачем надо было меня будить?
— Что же делать, если я хочу, чтобы ты тоже услышал.
— А я не хочу. О черт, оставь ты меня в покое.
— Я тебя ненавижу, Цворкин. Ты животный эгоист.
— Ты хочешь отравить мои уши.
— Я хочу, чтобы ты подтвердил: то, что я слышу, реально или не реально. Неужели это слишком трудная просьба для того, с кем я связана браком?
— Это твой шум, Зора, — и не обрушивай его на мою голову. Как, как я буду зарабатывать нам на жизнь, если не смогу играть на своей виолончели?
— Наверно, я глохну, — сказала Зора, но Дворкин уже храпел.
— Ля-ля-ля, — пела она самой себе в зеркале. Она еще потолстела и похожа стала, она говорила, на воздушный шар.
Дворкин, вернувшись из Ленокса, жаловался, что еле провел мастер-класс, так обострился артрит.
Когда около полуночи он поднялся в спальню, Зора читала в постели журнал, заткнув уши ватой. Она плотно сдвинула ноги, когда он вошел в комнату.
— Спальня — типичный кабинет звукозаписи, — сказала Зора. — Улавливает все возможные звуки, не говоря о невозможных.
Хватит, лучше не слушать, подумал он. Если буду слышать то, что слышит она, конец моей музыке.
Зора уехала одна на три дня, посмотреть Вермонт и Нью-Гэмпшир. Она не звала с собой Дворкина. Каждый вечер она звонила из другой гостиницы или мотеля, и голос у нее был бодрый.
— Как дела? — спросил он.
— Прекрасно, по-моему. Ничего такого необычного не слышу.