Берегиня

– Эт чё? – покосилась Нели.

– Тебе – за то, что Центральных сдала, и Взлётных мне прозвонила; за то, что ты со мной, Нели. Бери, – не отводила глаз Ксюша.

«Ё-ма-на, эта ж клейма стукаческие в оба уха!» – у лычки пониже спины всё словно инеем покрылась. Серьги, конечно, красивые – ничего лакшовей она в жизни не видела, и осторожно подобрала побрякушки.

– Спасибо, чё ль… Носить буду.

Ксюша кивнула и снова взялась за кисть с клеем.

– Носи, не снимай. Увижу, что хоть одну потеряла – накажу.

Нели взялась вставлять серёжку в правое ухо. Свяжешься с отморозком, сам по беспределу почешешь – вот Динка и крысилась. Хреново ей в общаке с Клочарой. Ну, а Нели чего? Нагрянет зима, куда ей кости кинуть? Да и как на квартире Шугайской-то зимовать? Если не на Каланче у Карги, то где обсидеться с пригревом?

– Башню можно ломануть только сверху, – вдруг обмолвилась Ксюша.

Нели забыла про серёжки.

– И как ты наверх в Башню прошьёшься?

– Если снизу ужалить, то яд и до верха, а верней, до головы дойдёт, – думала Ксюша вслух и промачивала кисточкой каждый скол на забрале.

– Так тогда хоть снизу жаль, хоть сверху, хоть куда – всё тело загнётся, – припомнила Нели заразные укусы крыс, и её аж передёрнуло, будто саму укусили.

– Нет, не хоть куда: когда, кого и как жалить – знать надо, – Ксюша убрала кисть, подхватила шлем и загляделась на своё отражение в зеркальном забрале. Она ухмылялась ему, как будто они сообща укусили кого-то, и только лишь дожидались, когда яд подействует в жертве.

Ошейник на Нели словно бы затянулся. Она не думала уже ни о Ксюше, и ни о Клоке; думала лишь про себя и про окна в Шугайской квартире: одно окно в ванной открывается гладенько, можно спрыгнуть во внутренний двор, там на волю; прибиться к каким-нить закутышкам поподвалохшнее, намазать им, мол, от загонов сбежала, и остаться у них на всю зиму. Только бы подальше от банд, и от Центра. Но с ошейником чё решать?

Нели пощупала в мочке уха золотую серёжку. Такой безделушки: податливой, мелкой и мягкой – в доме она ещё не нашаривала.

– Хорошо, Нели, правда? – вырвала её Ксюха из размышлений.

– Хорошо чё, Курочка моя? – очнулась лычка.

– Хорошо, когда есть что-то своё. Когда есть что кому подарить.

*************

Всего одна Каланча, две тысячи прежде битых на тракте загонщиков, и перебежчики валят от них день за днём, но Скорбь не сдаётся и рамсы со Взлётными тянутся. Все подходы к Крысюковой Вышке – ими же обгорожены. Как Фаныча Халдея не подрежешь, как Чегмыза на сходняк не заманишь, как Версту хитрым вывертом не опрокинешь. Остаётся один путь – ломить.

Крысоеды со Взлётными насмерть месились в руинах, среди стопельников, под хлёстким осенним дождём. У себя на улицах Скорбные в хлам разгромили подосланные Клоком бригады, и лишь те, кто нападали вместе с Динамо, вышвыривали их с территории. Но Перуницу на все улицы и на всех Крысюков не растянешь. Халдей заманивал Клока в войну на износ. Плохо сбитое воинство Взлётных и без того часто грызлось между собой, и воевало: кто ловчей за других спрячется; не то что прижатые к своей Каланче Крысюки.

Проходили недели, а Каланча Крысоедов стояла. Ни Ксюша, ни лычка, ни уж тем более сам Клок не могли подобрать к ней верный ход. Перебежчики Скорбных в один голос твердили, что у Халдея завались крысиного мяса, и на запасах он продержится хоть до весны, да и самих перебежчиков с каждым днём уменьшалось.

Но, что хуже всего, Халдей втёр своим загонам с нахрапами, что они последние в Центре, кто за Право стоит и за старый конкретный порядок топит. В пику ему, всё, что творил со своими бандами Клок, выходило навыверт: он кидал нахрапов с добычей, забывал держать слово, злобы ради убивал перебежчиков, хотя те шли, вообще-то сражаться за Клока, своих ломтей прессовал, если те отступали в, или если ему вдруг казалось, что они задумали срез.

Ударили первые холода. Загоны Раскаянья начали мёрзнуть, а до Каланчи Скорбных так и не добрались. Многие, устав от резни, перебегали из одной банды в другую и подыскивали себе местечко получше, иногда вовсе сбивались в шайки ломтей и без банд начинали искать себе тёплый подвальчик для холодов. Раскаянье скукоживалось и распадалось, память о летних победах размылась в осенних дождях, а полной победы над Крысюками – и в помине не видно.

Ксюша в который раз за день поднялась на Тузы – Клок позвал.

– Чё тебе? – остановилась она перед ним в хате Фаныча. Клок обсиживался всё больше на Скиперской Каланче, на улицы, и на другие Вышки – носа своего не показывал, даже велел перетащить к себе грудастую статую нимфы с Кольца. До того расфуфыренные Скиперские Тузы разукрасились ещё и редутами стеклотары с густым чёрным осадком: бутылки и банки валялись под диванчиками и софами, на пухлых подушках и на большущей кровати Фаныча, батареями торчали на табуретках, кушетках и шкафах, перед зеркалами. Чем дольше затягивалась война, тем яростнее Клок пил, обжирался и гарменичал, словно уже всех подмял в городе.

– Замутка нарисовалась одна, – встал с золочёного кресла Крышак и зябко закутался в рыжую шубу. – Голодняк жмёт, жрать банде не че.

– Пробухал всё? – кивнула Ксюша на остатки еды в битых мисках и на бутылки с плесухой. На груди у Клока словно бусы поблёскивали три Посвиста, и каждый мог созвать диких зверей: и оленей, и кабанов, и расплодившиеся к осени стаи ворон.

– Бухай, не бухай, а хрючева на всех не надыбаешь: гуляш по коридору, отбивные по рёбрам у моих пацанов. Халдей, падла, на Каланче не свистит.

– И чё? Свистни сам, у тебя цацек на шее, как прибамбасов у шмохи.

Клок ядовито ощерился и зашипел, что аж изгаженная плесухой слюна потекла начерно.

– Ты с хера ли мне фасоны кидаешь, самая прошаренная, чё ли, ага?! У меня четыре Вышки на шее с загонами, – дёрнул Клок себя за цепочку с Посвистами. – Братва с каждой Каланчи по своим резонам охотится – из-за тебя, бикса, всё к херам полетело! Вороны прут – глушить некому: Скиперские с Лушами не просекают, как ворон чикать, из Карги пацанов – на кропаль, и мы в Раскаянье вороньё не мочили. Крысюковая волна на весь город пёрла, с неё все отжирались, и на дубак мяса затаривали, а нынче Халдей не свистит!

Ксюша со звоном смела пустые бутылки со стула и уселась посреди загаженной квартиры Клока. Она отстегнула шлем и поставила его к себе на колени. К ногам Клока подкатилась пустая бутылка, но он подобрал её: видать, заметил ещё каплю плесухи; выцедил последние чёрные струйки бухла в свою щетинистую глотку, поморщился и занюхал рукавом грязной шубы.

– Я те не мизга на каждой волне жопой светить. Грохнут меня, и не один посвист подрежут, а все, сука, три! Три Свиста на шее мандохаю, как Цаца свои побрякухи! Пыранут где-нить в лесу – своё же бычьё пыранёт, и земля мне бетоном!