Берлин

Придя домой, я решила, что надо прибраться, и стала разгребать и структурировать ящики, забитые старыми чеками из супермаркетов и листочками по учебе. Я вытащила стопку дневников Э. Г. Почерк был скомканным, но читабельным. Первую неделю я пыталась прочесть их, но мне не хватало знания языка. Теперь я бы поняла почти все оттуда. Я надеялась найти что-нибудь грязное: сексуальные извращения, сведения о слежке за бывшим, на худой счет – признание во лжи и обмане, – но дневники содержали только скучные списки ее еженедельных расходов и идей для саморазвития: «Никаких сладостей после 16:00!» Так хотелось написать ей на полях: «Ты красавица! Ты можешь есть ВСЕ ЧТО УГОДНО в ЛЮБОЕ ВРЕМЯ! P. S. Твоя кожа и так выглядит увлажненной!» Потом я решила, что нет, наверное, это ее напугает, а не порадует. Позже в тот день я поехала в Темпельхофер-Фельд на велосипеде и валялась на траве с «Волшебной горой». Себастьян очень любил этот роман. Он постоянно говорил, что я должна прочитать его, что мне очень понравится, но вот я была на пятнадцатой странице из тысячи двухсот, и это было так нудно, что лучше бы я принесла с собой немецкую грамматику. У меня сдулась шина, и я не смогла призвать необходимые для ремонта средства. День стал мутным, серым, жарким и бесячим. Я прочла двадцать пять страниц и заглянула в телефон. Ни сообщения в «Фейсбуке» или «Ватсапе».

Я проверила спам и нашла имейл с неизвестного адреса:

Дафна… как у тебя дела?! И где… вчера ты явилась ко мне во сне и во время медитации. Может, сходим на йогу вместе? Пожалуйста?..

Я скучаю…

Это был Рихард Граузам. Стоило только подумать, что у меня кончился запас адреналина, как тело умудрилось выбросить в область живота новую дозу. Господь, он что, за мной прямо сейчас наблюдал? Или я слишком переживаю? У меня паранойя?

Я перечитала его письмо. Слышала в голове его голос, читающий эти строки. Эллипсы напомнили мне, как он выговаривает предложения с вопросом на конце. Каждый раз, говоря по-английски, он звучал иронично, как будто весь язык был для него одной большой тупой американской шуткой. Он прислал имейл сорок секунд назад. Я не сомневалась, что он далеко от меня, но все же он щелкал у моего носа пальцами, запугивая и требуя моего внимания. Как он вообще мог меня заинтересовать и заставить слушать его?

Я снова обратилась к рекомендации Сантьяго Альвареса – не отвечать. Удалила письмо и отложила телефон, будто ничего и не было.

Я посмотрела в западную сторону парка. Ветер набрал силу, и тяжелые серые тучи скапливались вдали. Я услышала, как меня зовут, это была Кэт. У нее были грязные лохматые волосы, одета она была в длинный топ, потертые джинсы и запачканные конверсы. И выглядела потрясающе.

– Дафна, приве-е-е-ет, как ты?

– Привет! А ты как?

– Хорошо!

– Тебе понравилась вечеринка Габриэля?

– Да нет на самом деле. Когда ты ушла, я ни с кем особо не поговорила.

Мне стало стыдно за то, как я выскользнула, пока она была в туалете, и я попыталась извиниться, но она перебила, спросив, хочу ли я заглянуть к ней в гости.

Я продумывала отговорку: встреча, ужин, дедлайн по эссе; но Кэт знала, что у меня нет дел, – я рассказывала, что иногда подрабатываю бебиситтером, но за работу это не считалось, и сама Кэт тоже нигде не работала. К тому моменту мы провели уже достаточно времени вместе, но меня все не покидало странное, неуютное ощущение рядом с ней. Мне было так одиноко, что я согласилась, и мы ушли из Темпельхофер-Фельд.

Я знала, что она живет со своим парнем, который толкал наркоту, и, наверное, пошла к ним только потому, что мне было любопытно на него посмотреть. Я не собиралась дружить с ней. Мы ехали по грязной и настолько узкой тропинке, что не могли уместиться рядом на велосипедах. Она говорила со мной через плечо и все время материлась. Я почти ничего не расслышала, да и не пыталась. Я внимательно следила за дорогой, стараясь понять, куда мы едем, запомнить путь: супермаркет «Алди», матрас с надписью баллончиком POST-ANAL, – потому что у меня садился телефон, а мы въезжали в незнакомый мне район южного Нойкёльна. Я переживала, что потеряюсь, когда стемнеет.

Мы остановились у Spati, «шпэти», потому что Кэт хотела купить соломку с солью. Spatis, или Spatkauf, буквально переводится как «поздний магазин», и это одна из вещей, за которые я люблю Берлин. Они представляют нечто среднее между нью-йоркскими bodegas и парижскими epicerie [21] . В Берлине шпэти держат в основном турки, из-за которых мне и нравились эти магазины: турецкие иммигранты часто говорят на очень простом немецком, и я понимала их, а они понимали меня, ведь мы сталкивались с одинаковыми языковыми трудностями. И они вели себя куда приятнее бывших гэдээровских силовиков, которые работают в немецких супермаркетах и смотрят на меня с презрением и непониманием, если я что-то не так произнесу.

21

Bodega – небольшой мини-маркет, управляемый владельцем, в котором подают горячую и готовую еду, часто открыт допоздна и, как правило, с этническими рыночными влияниями. Epicerie – бакалейная лавка во Франции. – Прим. пер.

Именно этот шпэти по пути к Кэт станет для меня важным местом, в котором я познаю мгновения чистого ужаса. Его владельцем был армянин, родившийся в Восточной Турции. Ему помогали две красавицы-дочки подросткового возраста, которые выглядели как детки: платья с оборками, заплетенные волосы. Когда мы с Кэт зашли за соломкой, они не обратили на нас внимания, и она сказала, какое это облегчение – поговорить с кем-то, кто ее действительно понимает и даже думает как она, что звучало смешно, ведь я ни слова из сказанного ею по дороге не разобрала. Она жила в типичном неприметном здании. Hausmeister, «хаусмайстер», вытирал полы в подъезде, лестница сияла чистотой и пахла грейпфрутовым чистящим средством [22] .

22

Hausmeister – еще одна фишка Берлина. Это что-то вроде нью-йоркского super или французского консьержа, хотя зачастую (но не всегда) дружелюбнее. В доме Э.Г. обязанности хаусмайстера на себя взяла сама фрау Беккер. Я пару раз видела ее во дворе, суетящуюся без толку в фартуке и желтых резиновых перчатках.

Квартира Кэт была на первом этаже и не такая чистая, как подъезд. В ней была гостиная с мебелью, обтянутой черной потрескавшейся искусственной кожей, слишком ярко освещенная кухня и узкая спальня с одинокой незаправленной кроватью. Выглядело неприглядно, как одна из потенциальных фотографий Трейси Эмин, которая принесла бы ей целое состояние [23] . Тут и там были следы искренних попыток создать нормальный взрослый быт: полка, заставленная специями, веселые медные подносы, гравюры в аккуратных рамочках и меловая доска для записи дел. Однако эти полные надежды старания затмевали огромные пятна неряшливости: голые лампочки без плафонов, стопка мисок в роли пепельниц, старые бульбуляторы с протухшей водой. Кэт предложила чай. Она достала блюдо с кунафой, этой выпечкой, похожей на птичье гнездо, которая на вид лучше, чем на вкус. Они тонули в луже сиропа с фисташками.

23

Отсылка к знаменитой работе художницы «My bed». – Прим. пер.

– Люблю арабскую еду с орехами, – сказала она, хотя совсем не верилось, учитывая, какой тоненькой была Кэт. – Арабы на орехи очень щедры, не то что евреи! – Этот ее всегдашний топорный антисемитизм поражал, но уже был привычным. Кэт напомнила мне о группке студентов, которых я повстречала, учась в Оксфорде: они думали, что полусерьезный антисемитизм и «говорить как есть», когда дело касается евреев, было чем-то крутым и авангардным.

Она отщипнула немного сладких ниточек десерта и рассказала, что познакомилась со своим парнем, шведом Ларсом, когда покупала у него наркоту в одном стокгольмском баре. Они переехали в Берлин год назад. Они вместе ходили по клубам и делили рацион из экстази, кокаина и кетамина, но ее это уже достало, как и фальшивые людишки, которых она встречала в берлинском подполье. Ларс обращался с ней как с собственностью, но она думала, что не сможет бросить его после всего, через что они прошли, но поговорить об этом не получится, добавила она, потому что он скоро уже вернется. Она пыталась закончить свою магистерскую диссертацию по истории искусств на тему фашистской архитектуры, но с Ларсом и его дружками это невозможно. Она хотела проводить время с другими людьми, настоящими, вроде меня.

– Угощайся, пожалуйста, – предложила она. – Только не говори, что ты на диете [24] . Ешь, пока парни не вернулись, потому что тогда ничего не останется.

Я согласилась на тарелочку этой выпечки. И сказала, что я тоже задолбалась от этой тусовочной жизни (ложь; я так и не побывала ни в одном берлинском клубе), что тоже была одинока (правда) и так же устала от поверхностности всех моих отношений. Я поделилась, что преобладающей стадией моего существования в двадцать с лишним лет было одиночество и как часто жизнь казалась мне просто подделкой, как я не могла избавиться от чувства, что моя настоящая, хорошая жизнь шла где-то в другом месте, и как мне было страшно, что я так и не найду ее и что я пропущу весь концерт, шатаясь за кулисами. Я рассказала о венесуэльцах, русской Кате и Габриэле – о том, что никто из них меня вовсе не знал и не пытался включить в свою жизнь, но она перебила:

24

Быть на диете стало ужасно немодным. Никто не признает, что следит за питанием, хотя следят все. А все потому, что «прогибаться под патриархат» считается нефеминистским и сигнализирует, будто ты не любишь себя, что не только неприемлемо, но и жалко.

– Ох, с Габриэлем даже не пытайся. Евреи очень экономят время, разве нет, они не заводят близких друзей.

Пришел Ларс. Он был высоким и широкоплечим. Мы осторожно обнялись, потому что он повредил средний палец на правой руке и обмотал его толстым белым бандажом. Он спросил, хочу ли я кофе, помолол его и приготовил в ибрике на плите. Парень выглядел нездорово – глаза у него заплыли желтовато-яичным оттенком, но это его не портило. В самом деле он обладал харизмой и выглядел как человек, знающий толк в реально безумном веселье. Я заметила, что от него пахнет, учуяла, когда он потянулся обнять меня. Я сидела «по ветру» и дышала этим, когда он возился с кофе. Затем он сел так близко, что наши плечи терлись друг о друга. Я сказала «нет, спасибо» сахару, нитевидной выпечке, соленой соломке и косячку, который он скрутил, но решительное «да» двойной водке с «Ред Буллом», которая оказалась чуть теплой и анестезирующей. То что надо.