Бермудский Треугольник
Шрифт:
Пошлость, грязь и романтика
Прибыв на стройку, молодые разведчики не сразу отыскали просвещённого матроса. Прежняя лёжка, уже запорошенная снегом, была пуста. Осмотр строительного вагончика завершился безрезультатно. Разочарованные молодые люди были готовы покинуть площадку, как вдруг заметили тусклые всполохи света в кабине огромного бульдозера. Оранжевый гусеничный гигант «Катерпиллер» стоял боком, скатившись в котлован. Его окна были забиты листами фанеры и лишь одно, покрытое паутиной трещин, озарялось отблеском вспыхивающей сигареты, застрявшей в губах впадающего в прострацию человека. Приятели аккуратно извлекли из кабины владельца излишков жилплощади и буквально на руках доставили в уютный вагончик, где тот немедленно потребовал продолжения банкета. Тосты следовали один за другим. Хозяин быстро хмелел. Тусклая лампа с жестяным абажуром, потревоженная головами тостующих, ритмично качалась из стороны в сторону, отсчитывая последние минуты его бодрствования. Михаил
— Пора на «заготовку»! — прошептал старший лейтенант Мочалин, перешагивая через живой труп. Скрипнула дверь и свежий холодный воздух ворвался в каптёрку. Германа мутило. Ему хотелось в уютную казарму, а ещё больше — остаться в этом тёплом вагончике со старой тахтой и рваными телогрейками на ней.
— Веничка, мне бы домой… — начал скулить Поскотин, пробираясь вдоль котлована, — Или… Или ты иди на «заготовку», а я вернусь и подремлю с Мишей.
— Николаич! Ты же ветеран Афгана и гордость нашего курса! В конце концов, ты офицер или «где»?
— Я, Веня — «куда». Я устал от войны и от водки!
— Пить больше не дам. Покачаемся часок-другой под музыку и — домой, в казармы…
Вениамин тащил за рукав упиравшегося друга. Погода стояла божественная: ни ветерка. Всё видимое пространство было укрыто пушистой пеленой искрящегося в свете прожекторов снега. Большие белые мухи, будто устав от недавней безудержной пляски, вяло покачиваясь, опускались из тёмной выси. Ещё час назад зловещий пейзаж строительной площадки, как по мановению волшебной палочки, превратился в пасторальную картину альпийского высокогорья.
— Бог ты мой, красота-то какая!.. А мы тут водку пьянствуем, — не выдержал Герман.
— И я про то. Смотри, Герка, ночь какая! Будто Новый Год наступил. Одним словом — благодать!.. Нам бы к празднику парочку снегурочек себе подобрать, таких чтобы груди, как от мороза, под рукой скрипели. И будем мы с ними гулять до самого Рождества!
— Я женщин с крутым бюстом побаиваюсь. Мне бы такую, чтобы в ладошке вмещалось, или чтоб на два пальца за край! — мечтательно произнёс изголодавшийся по живой плоти приятель.
— Чудной вы, товарищ майор! Мой идеал — пара футбольных мячей за пазухой!
— Пошляк ты Веник! Я о святом…
— О чувствах, что ли?! Забудь, дружище! Женой обзавёлся — любовь свистнула и в форточку улетела! В нашей Конторе сторонние романы при наличии супруги оцениваются как измена родине.
Трезвеющие на свежем воздухе разведчики быстро покинули сказочное великолепие строительной площадки, переместившись в шахматное однообразие жёлто-оранжевых окон московской окраины. Где-то вдали, за искрящейся россыпью снежного полога, словно далёкий маяк, зелёными всполохами пробивалась яркая неоновая вывеска единственного в районе молодёжного кафе. По мере приближения к изумрудному маяку всё отчётливее доносились гулкие глухие басы танцевальной музыки. Веник ускорил шаг. Спутник, как мог, упирался в надежде, что друг сжалится и отпустит его, но сутулый поводырь был неумолим. Звуки становились всё более громкими, пока среди них не проявился голос Пугачёвой, выводившей, «Миллион алых роз…». Старший лейтенант перешёл на рысь. Майор ещё сопротивлялся, но вскоре тонизирующий аллюр ведущего взбодрил и его. Остатки пути они уже преодолевали галопом.
«Заготовка»
Герман окончательно смирился с неизбежностью участия в «заготовительной» кампании, когда друзья входили в кафе. На втором этаже грустная официантка усадила их за маленький столик в самом углу залы. Её настроение ещё более упало, когда скаредный Веник заказал два салата оливье, колбасную нарезку и двести грамм коньяка.
— Экономить надо, — пояснил свои действия сутулый напарник. — Если повезёт, придётся барышень на такси развозить.
Герману, которому тёплый гудящий муравейник молодёжного кафе начал ласково отключать мозговую деятельность, уставился на своё отражение в зеркальной стене. Опустив тяжёлые веки, он сделал попытку незаметно от провожатого погрузиться в сон. Веничка с нежностью смотрел на угасающего товарища и укоризненно качал головой. В зале приглушили звук магнитофона, и вслед за этим со стороны эстрады послышались робкие аккорды настраиваемых инструментов. «Быстрый танец! Танцуют все!» — закричал взобравшийся на подиум конферансье в велюровой жилетке. У потолка дёрнулся и всё убыстряясь закрутился зеркальный шар, а вокально-инструментальный ансамбль грянул старинный хит «Поющих гитар» «Синий иней». Всё пришло в движение.
«Не спать!» — возвысил голос Вениамин, будя, а затем и увлекая друга на середину танцевальной площадки. Там их ждал неприятный сюрприз. Среди немногочисленных девушек, вяло переступающих ногами у своих сумочек, выставленных на полу, самозабвенно скакали их однокурсники из «партнабора».
— Венька, уходим! — встрепенулся приятель, но было поздно.
— Эй, «залётчики», давай в круг! — весело приветствовал новеньких бывший комсомольский работник, мелко вибрирующий бёдрами на манер кота, метящего территорию.
Друзей, которым было категорически запрещено посещение злачных и увеселительных заведений, поглотило скопище разгорячённых тел.
У Германа не проходила сонливость. Вяло покачиваясь в волнах музыки, он уныло сканировал лица посетителей кафе. Кроме коротко стриженых слушателей его Института, облачённых в строгие костюмы, на площадке веселились волосатые студенты в мятых варёных джинсах и старых кроссовках, инженеры в вязаных свитерах и кожаных пиджаках, представители творческой интеллигенции с бакенбардами и редкими бородками, а также два настоящих лейтенанта в форме с петлицами строительных войск. К завершению быстрого танца на площадку подтянулся косяк молодых женщин, до того приглядывавших из укромной темноты своих столиков за резвящимся стадом.В перерыве оживлённый Вениамин стрелял по сторонам глазами, выбирая партнёршу, а его напарник, оценив ситуацию, вернулся к столу, где немедленно уснул, положив руки под голову. После пятиминутного блуждания в дебрях подсознания перед его внутренним взором замелькали драматические кадры первых дней пребывания в разведывательном институте.
Сон и начала «Бермудского треугольника»
Путь Германа в святая святых разведки был тернист и долог. Человек с невнятной биографией, лишённой отметок о работе на выборных должностях, зато состоявший в родстве с ранее репрессированными и даже осуждёнными по уголовным статьям, мало соответствовал образу советского шпиона. К тому же он закончил физико-технический факультет, который воспитал в нём отнюдь не лучшую привычку сомневаться всегда и во всём. Восстановиться в правах и обрести уверенность Герману помог случай. Его страна без видимых причин ввязалась в совершенно бестолковую войну, а бывший физик стал её добровольцем. Вернувшись из Афганистана в родное Новосибирское Управление КГБ, молодой ветеран некоторое время украшал своим бравым видом президиумы юбилейных собраний, после чего, звеня боевыми наградами, убыл в самый засекреченный институт Советского Союза. Пройдя тестирование и собеседование, бывший офицер разведки команды «Каскад» был принят на первый курс персидского отделения с безрадостной для него перспективой возвращения в Афганистан. Ветерану войны банально не повезло. В тот год в соответствии с закрытым постановлением ЦК КПСС в разведывательный институт был заброшен номенклатурный десант партийных и комсомольских работников, который, монополизировав престижные европейские языки, оттеснил кадровых работников на периферию многоязычия забытого всеми богами Востока.
В первые же дни будущие разведчики прошли обряд крещения, сменив имена, дарованные предками на учебные клички. Точнее, имена и отчества не претерпевали изменений, но от прежних фамилий оставались только заглавные буквы. Герман, носивший по жизни и без того невнятную фамилию Потскоптенко, отстояв очередь у кабинета начальника курса, был наречён Поскотиным. Прочтя три раза вслух своё новое имя и уловив в его звучании плебейские мотивы, он вознамерился вернуться за более благозвучным, но был вовремя остановлен слушателем Игорем Косорыловым, носившим в прошлой жизни звучную фамилию Калистратов. Игорь доходчиво объяснил товарищу, что легче сменить пол, чем кличку, занесённую в секретные списки, и утверждённую начальником Института генералом Зайцевым.
Смена имени ни для кого не проходит бесследно. Германа, лишившегося коренной украинской фамилии, будто подменили. Он, словно буддийский реинкарнант, отличавшийся в прежней жизни послушанием и умеренностью нрава, вдруг ощутил настоятельную потребность к «перпендикулярному» поведению. И первое, что он сделал, — сошёлся с двумя лоботрясами, склонность которых к разного рода авантюрам отчётливо проявлялась в топографии их лиц. За короткое время общения мужской «треугольник», миновав фазу распределения углов, обрёл окончательную геометрию и вскоре получил почётное звание «Бермудский» из уст куратора группы, полковника Геворкяна, который застукал троицу за распитием спиртного в мужском туалете. Несмотря на разницу в характерах, социальная ячейка оказалась на удивление устойчивой. Её величественный тупой угол венчал капитан Дятлов — высокий лысеющий брюнет с коротко стрижеными усами и выпуклыми влажными глазами. В его облике угадывались признаки великих реформаторов: бесовская натура Петра I-го, суровый аскетизм Гамаль Абдель Насера и сентиментальность де Голля. За отсутствием спроса на героев в условиях развитого социализма, Александру Дятлову ничего не оставалось, как, поборов гордыню, смириться с образом добродушного и невозмутимого великана, основательного в поступках и проявлениях мужской дружбы. Его друзья, старший лейтенант Мочалин и капитан Поскотин, от природы лишённые внутреннего равновесия, заняли свободные углы, где, движимые неуёмной энергией, стали растягивать конструкцию в противоположные стороны, тем самым придавая ей дополнительную устойчивость. Герман, в редкие минуты покоя напоминавший персонаж учебных плакатов по технике безопасности в быту, стоило ему ожить, удивлял окружающих непостижимым сочетанием черт героев первых пятилеток и плутовских романов. Облик Вениамина, отдаленно напоминавший истукана с острова Пасхи, напротив, был величественным и даже надменным. Однако, стоило задуть недобрым ветрам, его классические для Полинезии черты языческого бога — крупный нос и отвислые мясистые уши — увядали; «каменные» детали оплывали, а узкие от природы плечи, словно взывая к жалости, опадали.