Бермудский Треугольник

— Так… в общих чертах… Может мне домой пойти?!

— Какой же ты непутёвый! И за что только тебя женщины любят?

— Наверное, из жалости…

Наконец разговор обрёл ту степень непринуждённости, при которой обмен словами начинает играть второстепенную роль, когда значение имеют лишь взгляды, мимика, движение рук и модуляция дыхания. «Всё! — не выдержала Ольга, — Объявляю ужин при свечах! Бери поднос, пойдём в спальню». Молодые люди с вороньим усердием довольно долго обустраивали интимное гнёздышко, передвигая с места на место поднос и звеня бокалами. Наконец выключили свет. К торжественному ужину Герман остался в семейных трусах и спортивной майке общества «Динамо». Его подруга облачилась в короткий пеньюар, накинув на плечи прозрачную пелеринку. Трепетные блики свечей вели неспешный диалог с холодным мерцанием переносного телевизора, показывавшего Кремлёвский дворец, где шло награждение группы трудящихся женщин орденами «Материнская слава». Включили магнитофон, обменялись первыми тостами и поцелуями. Внезапно влюблённому почудилось, что сама судьба указывает ему дорогу к новому счастливому будущему. Сдавая позиции под натиском переполняемых его эмоций, Поскотин ощутил потребность открыться в чувствах.

— Оля, я тебя люблю…

— Герочка, не надо… Я тебя тоже люблю!

— Погоди, не перебивай, — взволнованно продолжил Герман, — Прежде, чем сказать главное, я хотел бы открыться… Я не инженер!

— Да кто бы в этом сомневался!

— Почему это?.. Я был инженером, и неплохим… Но сейчас я… Короче, Оленька, я — разведчик!

Женщина, наблюдая за его не к месту серьёзным лицом, долго сдерживала веселье и, наконец, не выдержала. Она откинулась на подушку и, болтая руками, словно пытаясь защититься, дала волю смеху.

— Разведчик среди чужих овечек!.. Ой, не могу!..

— Я серьёзно…

— Ой, не надо больше!.. Разведчик! — и вновь взрыв веселья. — Иди лучше ко мне!

Но Герману никуда идти не пришлось. В дверь постучали. «Анекдот!.. Кто бы это мог быть? — насторожилась Ольга. — Может, Надежда?». Ненасытному любовнику всё вдруг стало ясно. «Если это не Надежда и не Вероника, то мы с тобой влипли в самый настоящий анекдот, — шёпотом произнёс он, — Ты помнишь: „Возвращается муж с командировки…“ В замочной скважине заскрежетал ключ. „Миша вернулся! — сдавленно закричала женщина в пеньюаре. — Мы с тобой трупы! Одевайся!“ Повторять не пришлось. Под мощные удары в дверь любовники бросились облачаться в одежды. „Ольга, открывай, я всё знаю!“ — ревело из коридора. „Мишенька, я сейчас!“ — пищала неверная жена, срывая с себя пеньюар. „Гера, убирай с кровати поднос!“ Удары усилились. Наконец, снизу с треском полетели сломанные рейки и вслед за ними в образовавшееся отверстие влетела нога, одетая в футбольные бутсы. Поскотин пытался проскочить с подносом на кухню, но не успел. Дверь поддавшись мощному удару плеча, покачнулась и рухнула на стену в прихожей. Из-за двери появилось перекошенное лицо Михаила. „А-а-а, это ты, козёл вонючий?!“ „Вы меня с кем-то спутали!“ — с достоинством ответил Поскотин, держа в руках поднос с вином и закусками. „Ну, погоди, кривочлен горбатый! Жену мою решил матросить?! Дай только ногу вытащу!..“ — с этими словами, застрявший в капкане футболист, изловчившись, нанёс свободной ногой удар в область паха своему обидчику. Герман легко уклонился и вся мощь пенальти пришлась на поднос. Вечерний ужин взлетел к потолку, а капитан заводской команды по футболу рухнул в коридор. Воспользовавшись офсайдом, любовники вылетели на лестничную площадку. Романтический герой, прикрывавший отступление, был захвачен за ногу крепкой рукой спортсмена. „Миша, отпусти!“ — стараясь быть вежливым, попросил он, пытаясь расцепить железную хватку. „Ах ты сявка поносная!“ — взвыл лежащий и вдруг, освободив из капкана ногу, лягнул ею в грудь отступающему. Поскотин рухнул навзничь. „Ольга, беги!“ — крикнул поверженный любовник, кашляя и пытаясь встать, но над ним уже нависала источающая громы и молнии фигура Михаила. Из положения „в партере“ Герман нанёс мгновенный удар противнику по надкостнице над лодыжкой и пока тот, упав, корчился от боли, взмахнув согнутыми в коленях ногами, вскочил в бойцовскую стойку. „Вот ты какой скарабей кривоногий! — оценил ловкость обидчика лежащий на полу футболист, — А всё спринцовкой из НИИ прикидывался!“ В это время Поскотина грызла пробудившаяся совесть. Он чувствовал себя глубоко не правым и не знал как в таких случаях полагается поступить благородному человеку. Наконец, „кривоногий скарабей“ решился. Продолжавший лежать спортсмен с удивлением и даже с некоторым оттенком ужаса смотрел на открытую ладонь руки, которая приближалась к его лицу. „Миша, держи… Давай, помогу… Завтра всё обсудим“ — ворковал герой-любовник, с трудом поднимая с бетонного пола крепкое тело соперника. С минуту разгорячённые самцы, тяжело дыша, стояли друг против друга: Герман, подняв честное лицо, не моргая смотрел снизу вверх на роскошного блондина, который, покрываясь красными пятнами гипертоника, взирал с высоты своего роста на невнятное человеческое создание. „Как она посмела?.. — проскрипел обманутый муж. — Как она могла поменять меня на этого татаро-монгола?!“ „Миша, я тебя ни на кого не меняла, — пискнула этажом ниже его жена. — Просто Герочка к нам за утешеньем пришёл. От него жена сбежала!“ „А штаны вы по случаю траура поснимали?!“ — с сарказмом переспросил муж и, приблизившись к гостю, уверенно произнёс, — А теперь, гнида мохнорогая, готовься сдохнуть!» Но к счастью для Поскотина его час ещё не пробил. Соперники вновь сошлись в поединке. Природное чувство справедливости не позволяло погоревшему в любовных игрищах разведчику наносить удары невинной жертве своей разыгравшейся похоти. Он лишь делал блоки, ловко уходил от ударов, что в конце концов окончательно вымотало заводского футболиста. Пот лил с него градом. Разлучник, прижимая носовой платок к разбитой губе, медленно отступал. И когда он стал разворачиваться лицом к лестнице, Михаил решил провести финальный удар. Герман, ощутив болезненное ускорение ягодицы, приданное ей футбольной бутсой, подпрыгнул и, перехватив на лету разящую ногу, машинально дёрнул её вверх, отчего нападающий опустился копчиком на бетонный пол. Лестничную клетку огласил чудовищный рёв попавшего в западню бизона. Одновременно разом захлопнулись двери соседских квартир, из которых всё это время за поединком наблюдали благодарные зрители.

Ольга и Герман уже спустились на второй этаж, когда на первом послышался топот десятка ног. Через секунду перед ними появился усиленный милицейский наряд. «Где тут человека убивают?!» «На седьмом этаже» — честно признался молодой человек, прижимаясь к стене и сторонясь серой массы несущихся наверх сотрудников милиции.

К дому Надежды шли молча. Сзади всё ещё слышались тревожные трели милицейских свистков, но двум молодым людям уже не было дела до внешнего мира. «Да, кстати, — после долгой паузы промолвил поверженный любовник в надежде вернуть утраченное равновесие, — а я забыл тебе подарок привезти, блузку из жёваной марлёвки». Ольга молчала. Молодой человек, попытался взять её за руку, но женщина резко отстранилась и лишь плотнее запахнула ситцевый халат, спасаясь от ночной прохлады. Подходя к подъезду её подруги, Герману вдруг стало одиноко.

«Соколова, Боже праведный, ты вся дрожишь! — встретила их у порога добросердечная подруга. — Гера, отвернись, я её сейчас переодену». Поскотин молча прошёл на кухню, выбрал из помятой пачки единственную целую сигарету и неспешно её выкурил. «Всё! Конец карьере и любви…» — мысленно подвёл он итоги «трудового» дня. Ему хотелось попрощаться с Ольгой, но Надежда к ней не пустила. «Иди… Не хочет она никого видеть! Иди домой, завтра позвонишь». Молодой человек последовал её совету. Через час, выпив без малого бутылку водки он, не раздеваясь, рухнул на диван и, не прошло и минуты, уже спал, сжимая в руках гудящую трубку наркомовского телефона.

Ни на следующий, ни через день Герман не мог связаться с Ольгой. Всякий раз Надежда, отвечая на его звонок, сообщала, что её подруга ещё не готова к общению с ним. Давшую трещину семью сшивала Вероника, которая чуть ли не два раза на дню наведывалась со своим Василием к обманутому мужу. Михаил ушёл в запой. Ольга ждала его окончания, чтобы определиться со своей судьбой. Наконец, на пятый день она позвонила Поскотину сама. «Гера, извини! Давай всё забудем. Нам было хорошо, но этого для жизни мало. Я возвращаюсь. Летом буду на даче. Прошу тебя, не тревожь меня больше. Надеюсь, и ты вернёшься в свою семью. Пока… Пока!» Герман слушал, не перебивая и лишь успел произнести ответное «пока!», как в трубке послышался зуммер отбоя. «Вот и всё!». На душе было холодно и пусто. Через день он зашёл к Надежде и забрал бронзовую миниатюру «Девушка с веслом».

Тоскливое лето

Каникулы Поскотин провёл у родителей. Лето в тот год выдалось жарким, с частыми, но скоротечными грозами, с утренними туманами и ранними грибами. То ли от жары, то ли от пережитого он постоянно ощущал нехватку воздуха. Его грудь будто сжимало в тисках, отчего приходилось часто останавливаться и делать глубокий вдох, чтобы снять чувство внутренней тяжести. По согласованию с покинувшей его женой, вместе с ним отдыхал сын, который все дни проводил на даче в окружении оравы сверстников, больше похожих на американских индейцев, нежели на бледнолицых детей индустриального города. Весь день, палимые солнцем, они пропадали то на реке, то на озере или, перебравшись вброд на песчаные острова, ловили майками на отмели рыбью мелочь, которую их бабушки и дедушки перекручивали на котлеты.

Герман встречался со школьными друзьями, пил с ними водку и вспоминал чудесные дни, когда их беззаботное времяпрепровождение не регулировалось женщинами. Женщинами, которые были их жёнами, или, на худой конец, любовницами, и которые ещё совсем недавно казались такими вожделенными, а теперь гоняли их по магазинам, травили завистью к более удачливым семьям и бесконечно висели на телефонах, перемывая белые косточки попавших в их тенеты самцов. Поскотину друзья завидовали. Он имел полное право подмигивать незнакомым девушкам, мог, не оглядываясь на часы, сидеть в компании или, мгновенно собравшись, уехать на рыбалку. А Герман завидовал им. Ему не хватало стабильности и даже, в каком-то смысле, домашнего рабства. Все его друзья состоялись. Среди них уже были известные врачи, набирающие силу партийные функционеры, руководители оборонных НИИ и — кто бы мог подумать — заместитель директора мясокомбината. Свою профессию он любил, но считал её какой-то невнятной. Случись, его комиссуют, трудно было представить, чем он мог бы заняться. Ореол героя Афганской войны уже потускнел, хотя его отблески ещё могли возбудить интерес неокрепших девичьих душ. Об учёбе рассказывать друзьям было нельзя, о предстоящей командировке — не хотелось.

Более откровенными были встречи с ветеранами «Каскада», с которыми он служил в Афганистане. Содержание бесед измерялось литрами, а выход из них напоминал воскрешение из мёртвых. Германа поражали загадки собственной памяти, которая отказывалась даже намекать о том, как он попал на остывший полок деревенской бани, или по чьей прихоти лежит средь бела дня в полузатопленной лодке на берегу песчаной косы. Память, конечно, возвращалась, как и друзья, которые вновь её гасили до следующего воскрешения. Тем не менее, он стал замечать, определённый лечебный эффект от этих бесхитростных процедур. К нему постепенно возвращалось ощущение полноты жизни.

Дважды Поскотин встречался с женой, которая наведывалась к сыну. В первый раз он не знал о чём с ней говорить, а во второй — не знал что ответить. Накануне его возвращения в Москву Татьяна предложила ни много, ни мало восстановить семейные отношения. Рассказывала о каких-то ошибках, коварстве жён и любовниц известных артистов. Герман её слушал и не находил ни одной причины, почему бы не пойти ей навстречу. «Не ты одна… Все так живут… Кажется, мир вот-вот перевернётся», — утешал он её, не зная как прикоснуться к той, кто уже несколько месяцев ему не принадлежала. Сошлись на методе постепенного восстановления разрушенного. Для начала надо было устроить сына в столичную школу. В Москву семья вернулась в полном составе.

Экзамен в школу

Устроить ребёнка в столичную школу оказалось непростым делом. На первом же собеседовании у заведующей учебной части его сыну был поставлен диагноз «задержка в развитии». «Не помнит содержания „Колобка“, обозвал отца героини сказки „Морозко“ подкаблучником. Утверждал, что Ивана-царевича на самом деле звали Иванушка-дурачок, потому как только он мог взять в жёны лягушку. Своё утверждение аргументировал тем, что женщину, как и лягушку никогда не переделать. Но что самое ужасное, не смог вспомнить ни одного стихотворения про маму…» — перечисляла признаки отклонений от нормы женщина с ожерельем из янтаря, зажатым между двумя полушариями в оправе из угрожающих размеров бюстгальтера. «Как же так?! — пытался парировать его отец. — Стихи про маму, это конечно упущение, но отец, который по требованию жены гонит на мороз любимую дочь — хуже любого подкаблучника. Он просто мерзавец! Про лягушку… Ну я, право, не знаю… И я бы такую в жёны не взял. Ворожбой как цыганка промышляла, неопрятна в быту: что не доест — в рукава суёт». Завуч уставилась на молодого папашу. «Вы это серьёзно?!» «Наполовину… Мой сын уже давно Жюля Верна читает, по „Юному технику“ простенькие модели собирает… Вот вы скажите, может ли неразвитый ребёнок прочесть, а главное понять газету „Правда“? А мой может!» С этими словами, Герман наклонился к сыну и сунул ему в руки партийное издание, которое всё это время теребил в руках. «Читай! Только с выражением, а потом этой тётеньке расскажешь всё, что понял» «Вести с полей», — затараторил Пашка. «Я тебе сказал с выражением!» «Вести с полей!» — что есть силы гаркнул сын и, проглатывая от усердия слова, вновь затарахтел: «Механизаторы Северной Осетии собирают картофель, овёс и горох…» Мальчик перевёл дух. «Не спеши», — посоветовал отец. «Но главная страда впереди! Ведь одна из основных забот земледельцев братской республики — это сбор кукурузного зерна…» «Довольно! — воскликнула завуч. — Ну и что ты из этой трескотни понял?» «Отвечай тётеньке, не робей!» — подбодрил его отец. Сын ещё некоторое время пялился в газету и вдруг, подняв свои серо-голубые глаза, со знанием дела заговорил: «А то, папа, что успеха добьётся тот, кто сумеет соблюсти все тонкости индустриального метода выращивания этой культуры!» Встретив улыбку отца, он перевёл взгляд на завуча. «Павлик, а хитрить и заглядывать без разрешения старших в конец статьи не хорошо! — пропела обладательница инкрустированного янтарём бюста и, обращаясь к его отцу, вынесла вердикт, — Берём! Ваш сын зачислен в „первый-А“».