Бермудский Треугольник

— Тс-с-с! — зашипел Герман, в ужасе отстраняясь от проницательного друга, — Не дай Бог услышат! Да за такое нас не то что с разведки выпрут, — небо в клеточку распишут!.. Может, он со своим источником в посольстве связывается?

— Ну знаешь, с ним можно и в ресторане встретиться…

— А если особо ценный?

— Из Португалии что ли? Да это ж большая деревня, кому нужны их секреты… Ладно, не будем спешить. Я всё перепроверю. Буду ходить на прогулку со сканером. Мне его Алик Налимов на время дал. Сегодня целый час с ним разбирался. Запишу этот «уик», а потом мы вместе подумаем, что дальше делать.

— Налиму-то зачем радиосканер?

— Говорит, папа подарил, чтобы на городских занятиях «наружку» выявлять… Да, Гера, а ты бы сходил к Вазгену, поинтересовался у него, может ли сотрудник института одновременно заниматься обучением и оперативной деятельностью?

— Хорошо… — без энтузиазма ответил товарищ, вставая с сиденья, — А пока идём на выход, «пинкертоны»!

Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Устинович Черненко умер на следующий день. Запертые в институте слушатели, услышав по радио Шопена вместо заявленной в программе передачи «Опять двадцать пять», вздохнули с облегчением. Включив телевизоры, они в очередной раз гадали, кого посадят на царство. Большинство было за Горбачёва. Бескомпромиссный Скоблинцев обзывал всех баранами и призывал «болеть» за Романова, бывшего главу Ленинграда. Герман ехидно подкалывал недалёкого, как ему казалось, пограничника, обзывая его кумира ретроградом и держимордой. «Твой Романов — тупой аппаратчик и пары слов связать не может, — поучал он его, — А Михаил Горбачёв без бумажки может и час, и два выступать! Его уже во всём мире за лидера признали!» Виктор Скоблинцев в ответ только матерился и грозил расстрелять всех мерзавцев при первой же возможности. «Романов курирует экономику и науку, а ваш Горбачёв дальше сохи ничего не видит! Да уж лучше Громыко, чем этого колхозника! — кипятился он. — Если ничего не знаешь, поди к своему Вазгену, ты же у него в любимчиках, и спроси кто из них двоих лучше!» «Да, верно, — поддержал пограничника Мочалин, — слетай-ка к Геворкяну, заодно прокачай наш вопрос, — прильнув к его уху, добавил Веничка».

В кабинете куратора, казалось, ничего не менялось с последнего его посещения. Всё те же нарды, недопитый коньяк, колбасная нарезка и запах крепкого табака. Только вместо секретаря парткома за столом сидит седовласый полковник Захаров.

— Вазген Григорьевич, — обращается Поскотин к своему начальнику, — народ интересуется, кого у нас следующим генеральным секретарём назначат?

— Не по адресу, — ворчит старый разведчик. — А ты бы кого хотел?

— Горбачёва!

— Ну и зря! Правильно я говорю, Валерий Гиацинтович?

— Абсолютно, — отвечает седой полковник, отрывая взгляд от экрана телевизора, захлебнувшегося в меди траурного марша. — Романова бы поддержали, да, видно, не судьба! Прокатят его… Похоже, майор, твоему скипетр с державой носить.

— Всё? Вопросы исчерпаны? — завершая так и не начавшуюся беседу, спросил Геворкян у подчинённого. — Иди уже, нам с Валерьяном партию доиграть надо.

— Ещё один! — поспешил с вопросом неугомонный Герман, — Кому мне докладывать агентурные сообщения.

— Какие такие сообщения? — встрепенулся Вазген Григорьевич.

— Друзья-агенты приезжают, много чего интересного рассказывают.

— Друзья-агенты? Что за бред?

— И вовсе не бред. Это те, кого я перед отъездом сменщику передавал. Целый месяц с каждым по очереди отходную справлял. Вот и привечают меня до сих пор… А рассказывают порой презабавные вещи о ситуации в стране.

— Прекратить! Немедленно прекратить! Ты в разведке, а не в своём занюханном Управлении. Слушателям запрещено вести агентурно-оперативную работу.

— А сотрудникам Института!

— Тем более! Категорически, ты слышал, категорически запрещено заниматься самодеятельностью!

Через несколько минут Герман докладывал результаты зондажа своим друзьям.

— Что будем делать? — стоя на ветру у главного входа, спросил Мочалин. — Может, хрен с ним, с этим Фикусовым? Одним агентом больше, одним меньше, какая разница? В последнее время у нас что ни год, то парочку-другую предателей выявляют. Тенденция, однако…

— Что значит «хрен с ним»? — недовольно буркнул Дятлов. — Выявил, доводи до конца! Ты коммунист, или кто?

— Третий год как в партии…

— Тем более! Либо докажи, либо опровергни!

— Может, Вазгену расскажем? — стал выкручиваться Вениамин, а то у меня кошки на душе скребут.

— Нельзя! — вмешался Герман. — Во-первых, Вазген его друг, и во-вторых, если не подтвердится, нас в клеветники запишут, а тебя, Веник, в Америку не пустят!

— Не-е-ет, при таком раскладе я умываю руки!

Друзья на минуту замолчали. Было прохладно и ветер играл их лёгкими одеждами. Поскотин поднял воротник, потом погасил трясущимися руками окурок о подошву ботинок.

— Поздно отступать, Веничка, — подал голос Дятлов. — А вдруг он всё же работает на противника?!.. Ты же тогда определённо под слив пойдёшь?

— Как это так? — встрепенулся сгорбленный Мочалин.

— А так: едешь ты к себе в резидентуру, источников вербуешь, а тебя — цап! — И в кутузку! Да лет на тридцать, за шпионаж, если не на пожизненный… Тебя же Фикусов первого перед их контрразведкой заложит! Нам-то что… Мы с Джаводом на войну едем. Отстреляем своё, и назад, а тебе и после пенсии кандалами греметь. Так что думай!..

Вениамину стало плохо. Он попытался закурить очередную сигарету, но тут же смял её.

— Ладно, Веничка, попытайся ещё раз засечь этот «уик». Запишешь на магнитофон, а мы всё это проанализируем.

Последние сборы и завершение учёбы

До самых выпускных Мочалин больше не встречал секретаря парткома в своём районе. Постепенно история стала забываться и друзья с головой окунулись в экзаменационную лихорадку. В редкие дни отдыха Герман бегал по хозяйственным и спортивным магазинам, закупая предметы первой необходимости для предстоящего проживания в условиях средневековья. В углу его квартиры уже были аккуратно разложены спортивные и охотничьи снасти вперемежку с предметами крестьянского быта конца XIX века. Гордостью его коллекции был величественный керогаз с тремя асбестовыми фитилями и выносным баком. Рядом стояли две керосиновые лампы, алюминиевый казан, электрическая мухоловка, набор туристической посуды, топорик и угрожающего вида альпеншток. «Мало ли что случится, — размышлял хозяин домашней кунсткамеры, глядя на последний, явно лишний в быту предмет. — А ну опять по горам бегать заставят, да и голову кому проломить проблем не составит, — оправдывал он свою покупку». Ольга, украдкой бросая взгляды на растущую пирамиду экзотических предметов, тяжело вздыхала и украдкой вытирала слёзы. Изредка, в порядке инициативы, она покупала, полезные, как ей казалось вещи для предстоящей командировки своего любимого. Герман с лёгким раздражением смотрел на купленные ею замшевые перчатки, дорожный несессер с мужскими духами и пластмассовыми зубочистками, вышитую пуховую подушку и, наконец, надувной пляжный матрас.

— Оленька, ну к чему это всё, — укорял он её.

— Поверь, пригодится, — отвечала она, выкладывая на самый верх разбухшего колониального багажа махровое банное полотенце. — Всё лучше, чем твой фотоаппарат с гармошкой и никому не нужная позорная труба!

— Не позорная, а подзорная! И не труба, а телескоп, чтоб ты знала.

— Вот я и говорю, где ты читал, что на войне в него кто-то смотрелся?

— А Наполеон? Он в Египетскую кампанию всю свою Академию наук при себе держал. Телескопов у него было немерено!

— Кто ты, а кто Наполеон!

Астроному-любителю оставалось только разводить руками.

Последний экзамен выпускники встретили оглушительной пьянкой. Гуляли в «Праге», в очередной раз потеснив из злачного места набухающую, словно сдобная опара, армию аферистов, валютчиков и подпольных миллионеров. После девяти вечера в огромной зале не смолкал мужской хор дипломированных разведчиков. Гремели «Катюша», «По долинам и по взгорьям». К полуночи немногие из уцелевших хористов затянули певучие украинские песни. Поскотин, пребывавший в пограничном между явью и навью состоянии, как обычно силился найти ответ на вопрос, почему советские граждане обожают западную музыку, а как нажрутся — горланят исключительно народные песни. Вскоре вопрос рассосался сам собой, оставив перспективы для поиска ответа на него до следующего загула. Герман, исчерпав ресурсы мыслительной деятельности, присоединился к мужскому хору, пытаясь угасающим сознанием проникнуть в тайны этих незамысловатых напевов, расслабляющих и врачующих уставшие души. Он ворошил свою память в поисках украинских песен с призывами к борьбе или сопротивлению, но тщетно. А в это время тенор из партнабора уже отрешённо выводил: «Ой там на гор, ой там на крутй…» Растроганный Герман, вместе с немногими бодрствующими выпускниками, тотчас подхватывал: «…ой там сидла пара голубв». Его глаза влажнели, в груди рождались сладостные спазмы.