Беспокойный
Шрифт:
– Газу так газу, – с какой-то странной интонацией, будто нехотя, согласился Сергей Казаков и утопил педаль. Двигатель взвыл, украшенные красными светоотражателями беленые столбики на краю кювета замелькали в темноте, сливаясь в почти сплошной частокол. – Все равно вот так, голыми руками, без подготовки, эту сволочь за хобот не возьмешь…
– Эй, – настороженно произнес Борис Иванович, – ты что это задумал, приятель? Может, не стоит, Серега?
– Брось, капитан, – поддержал его Подольский. – Что в писании сказано? Мне возмездие, и аз воздам. А один умный мулла к этому добавил, что месть не решает проблему, а лишь приумножает ее последствия. И вообще, охота тебе мараться?
Казаков молча давил на газ, вглядываясь не столько
– Вылезай, – сказал он Бородину и, обернувшись назад, добавил: – Мы буквально на пару минут.
Он вышел из машины, обошел ее спереди и распахнул перед Алексеем Ивановичем дверцу:
– Прошу вас.
Бородин не шелохнулся и не ответил, продолжая обеими руками цепляться за ремень безопасности. Тогда Сергей, перегнувшись через него, протянул руку и щелкнул замком ремня.
– Вылезай, кому сказано!
Риелтор молча потряс головой, выражая свое категорическое несогласие, и его было очень легко понять. «Точно, обмочится, – с неудовольствием подумал Николай Подольский. – Верняк, даже к гадалке не ходи. И прямо на сиденье…»
Казаков ухватил Алексея Ивановича за шиворот и дернул на себя. Воротник затрещал, Бородин взвизгнул и, бросив ремень, вцепился в руль. Борис Иванович сделал равнодушное лицо и, отвернувшись, стал смотреть в окно. Бородин снова взвизгнул и отпустил одну руку, получив короткий удар по почкам, но тут же снова вцепился в баранку. «Оторвут, черти», – с ревностью собственника подумал Николай и последовал примеру Комбата. Происходящее выглядело, мягко говоря, не очень красиво, но Казаков был в своем праве. Решение – жить Бородину или умереть – оставалось за ним; право принять это решение было оплачено дорогой ценой, и сидевшим на кожаном заднем диване «лексуса» Рублеву и Подольскому пока оставалось только гадать, насколько высокой она была, эта цена.
Глядя в окошко, Николай между делом отметил про себя, что Казаков остановил машину примерно в том же месте, откуда совсем недавно пытался ее угнать, угрожая хозяину пистолетом. Машина конвульсивно вздрагивала и раскачивалась, спереди доносилась глухая возня, сдавленная сквозь зубы ругань и удары – то мягкие, будто в тесто, то тупые, отзывающиеся характерным металлическим подголоском, – видимо, Казаков бил своего недруга по цепляющимся за баранку ладоням. Потом все это ему, вероятно, надоело, и он перешел к решительным, по-настоящему крутым мерам: Бородин вдруг взвыл нечеловеческим голосом, захрипел, как человек, умирающий от перелома гортани, и забился, словно в агонии, беспорядочно молотя всеми четырьмя конечностями и заставляя машину дрожать, как во время сильного землетрясения. Последовал еще один мощный рывок, который, казалось, грозил перевернуть тяжелый внедорожник, и вдруг стало тихо, лишь в темноте за пределами освещенного фарами пространства шуршала сухая трава и трещали какие-то сучья.
– Вдруг какой-то старичок-паучок нашу муху в уголок поволок, – вполголоса процитировал детский стишок Подольский.
Шорохи и треск в темноте не прекращались. Послышалась звонкая оплеуха, и сейчас же тонко, как женщина, вскрикнул Бородин.
– Чего он возится? – с неудовольствием проворчал Рублев. – Чем можно заниматься столько времени?
– Зубы острые в самое сердце вонзает и кровь из нее выпивает, – зловещим голосом продолжил цитату Подольский и тут же поправился: – Вернее, из него…
Он осекся, когда возня в темноте прекратилась и оттуда вместо ожидаемого черного комбинезона появились бежевые летние брюки и мятая, пропотевшая насквозь и основательно пропыленная белая рубашка с коротким рукавом – костюм, в который был одет Бородин.
– А, чтоб тебя! – выругался Борис Иванович, разглядев внутри этого одеяния Сергея Казакова. – Самому не противно? Это ж чистое
мародерство! – Мародерство – это, во-первых, когда с трупа, а во-вторых, ради наживы, – усталым, бесцветным голосом отшутился Сергей, садясь за руль и закрывая дверцу. – А эти онучи я снял, во-первых, с живого, а во-вторых, в интересах дела… Хотя, конечно, противно.– Раздел в кустах и замочил, – сказал Борис Иванович. – Да, это не мародерство, это – убийство с целью ограбления.
Шутки не получилось, и он сам это почувствовал.
– Я его не убивал, – возразил Сергей, включая указатель левого поворота. Машина, хрустя гравием, покатилась по обочине, выбралась на асфальт и стала плавно набирать скорость. – Я сделал с ним кое-что похуже.
– Опустил, что ли? – с насмешкой, которая должна была скрыть неловкость, но лишь подчеркнула ее, предположил Подольский. – Так разве это хуже смерти? Некоторым, наоборот, нравится…
– Что-то шутки у тебя, Коля, сегодня однообразные, – с неудовольствием проворчал Рублев. – Все в одни ворота. В задний, так сказать, проход…
– Не надо отставать от жизни, – бойко парировал Николай. – Ты телевизор иногда смотришь? Там теперь все так шутят. Да что телевизор! Я человек молодой, финансово независимый. Живу в Москве, бываю в клубах, посещаю светские вечеринки – наблюдаю, разговариваю с людьми… А тут еще и компьютер туда же. Ты знаешь, что первая версия выпущенного «Майкрософтом» в седьмом году нового текстового редактора подчеркивала красным слова «голубой» и «розовый»?
– И что это значит? – спросил Борис Иванович, до сих пор остававшийся с компьютером на «вы» и редко приближавшийся к этому чуду техники хотя бы на расстояние вытянутой руки.
– Что таких слов в русском языке нет, – ответил Подольский. – «Голубизна» есть, «голубеет» – есть. Даже «голубоватый» есть, а «голубого» нет, потому что это грязное ругательство, которое приличным людям знать не полагается.
– Гонишь, – изумился Рублев. – Не может быть! Там же, наверное, сидят специалисты, грамотные люди…
– Угу, – утвердительно кивнул Подольский. – И среди них попался один грамотный ханжа с гомосексуальными наклонностями. И так, бедняга, своих наклонностей стеснялся, так из-за них переживал, что даже слова, которые на них намекают, из словаря удалил… Вообще, вам, ребята, не приходило в голову, что цивилизация белого человека переживает невиданный упадок и близка к полному исчезновению? Скоро мы вымрем, как какие-нибудь австралопитеки, потому что женщин интересует не продолжение рода, не дети, а только две вещи – карьера и бабло. А мужики лезут друг на друга, потому что с этими железобетонными пиявками связываться страшно даже ради продолжения рода, а секса хочется – инстинкт, будь он неладен… Вот гомосексуализм и распространяется, как лесной пожар или чума, и не у мусульман и не у буддистов, а у нас – в Европе, в Америке, в России… А ты говоришь – однообразные шутки. С чего ты взял, что я шучу? Что первое в голову пришло, про то и спросил. Для меня это не то чтобы хуже смерти, но как-то… в общем, не хотелось бы. Старомодный я человек.
– Не волнуйся, – терпеливо дождавшись паузы, успокоил его Казаков. – Я его не опустил, а просто отпустил. А это действительно хуже смерти, уж ты мне поверь.
Говоря, он смотрел в зеркало заднего вида. Борис Иванович и Николай обернулись и, прежде чем дорога повернула, огибая высокий холм, успели разглядеть на невидимом в темноте склоне редкую цепочку мигающих, медленно продвигающихся сверху вниз электрических светлячков.
Начальник режима объекта, связисты которого откликались на позывной «Лагуна», полковник Маковский задвинул прочный засов на мощной стальной двери и, насвистывая популярный мотивчик, приблизился к металлическому стеллажу со снаряжением. Не переставая насвистывать, ибо обладал веселым нравом, полковник разделся до плавок и натянул лоснящийся, как тюленья шкура, гидрокостюм.