Беспокойный

Поперек улицы стоял, догорая, старый полноприводной пикап явно японского производства. Язычки бледного при дневном свете пламени лениво слизывали с сизых от окалины, изрешеченных пулями бортов последние чешуйки краски, на земле коптили клочья сгоревших дотла покрышек, и сама земля все еще курилась дымками там, где горел вытекший из прошитого длинной очередью бака бензин. Установленный на грузовой платформе крупнокалиберный пулемет бессильно уставил в землю толстый черный хобот, из казенника свисала закопченная змея патронной ленты, набитой пустыми, самопроизвольно разрядившимися во время пожара гильзами. Стоящий справа от дороги двухэтажный кирпичный дом был исклеван пулями и осколками так густо, что это напоминало кадры кинохроники, снятой в Берлине в последние дни войны. Из закопченного оконного проема на первом этаже тоже валил серый дым; у самой стены лежал, задрав к небу изорванные в клочья колеса, перевернутый и отброшенный взрывом «уазик». Из-под него торчали чьи-то ноги в солдатских ботинках и камуфляжных брюках. Левая штанина тлела, распространяя по улице запахи паленой тряпки и подгорающей свинины. По всей улице в изобилии и полном беспорядке валялись стреляные гильзы и трупы; трупов на глаз было десятка полтора, а пересчитывать гильзы никто, естественно, не собирался. В целом впечатление складывалось такое, что люди бестолково метались по открытому месту, паля во все стороны наугад, и падали, срезанные прицельным огнем из укрытия, которое им так и не удалось обнаружить.

Держа в одной руке автомат, майор легко спрыгнул с брони, подошел к одному из распростертых в пыли тел и носком ботинка перевернул его на спину. С испачканного пылью и кровью бородатого лица глянули остекленевшие, подернутые смертной поволокой глаза Махмуда Гадзаева.

– Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, – сказал, подойдя и остановившись рядом, спецназовец в трикотажной маске, с капитанскими звездочками на выглядывающем из-под лямки бронежилета мятом погоне. – Хорошо кто-то за нас поработал! – Да уж, лучше некуда, – задумчиво протянул майор. – Что тут было, а?

– А мы сейчас у местного спросим, – сказал капитан, указав рукой в беспалой перчатке куда-то вправо.

Майор посмотрел в ту сторону и слегка вздрогнул, только теперь заметив живого. Тощий бородатый человек в пыльном камуфляже сидел, широко расставив ноги и привалившись плечом к исклеванному пулями дверному косяку, на пороге дома. Наполовину оторванный правый рукав потемнел от пропитавшей его крови, в прорехе вместо смуглой кожи плеча виднелось что-то черно-красное, мокро поблескивающее. Голова была обмотана грязной кровавой тряпкой; кровь сочилась из-под повязки, стекая по блестящему от пота, покрытому разводами пыли и копоти лицу двумя тонкими струйками. На коленях у раненого лежал автомат без рожка; глаза его были закрыты, в покрытых коркой крови и грязи пальцах левой руки дымился коротенький окурок сигареты, при более внимательном рассмотрении оказавшейся газетной самокруткой.

Майор подал сигнал жестом, и спецназовцы в мгновение ока заняли круговую оборону. Добрая треть имеющихся в наличии стволов смотрела на раненого, и это было правильно: чертов укурок сидел на пороге, преграждая путь в дом, который в любом случае следовало осмотреть от чердака до подвала, и никто не мог гарантировать, что сидит он именно на пороге, а не на гранате с вынутой чекой.

Бойцы застыли, как изваяния, в напряженных позах людей, в любое мгновение готовых открыть плотный прицельный огонь по всему, что движется. Раненый на пороге, не открывая глаз, медленно поднес к губам испачканный кровью окурок, сделал глубокую затяжку и снова опустил руку. Дым двумя густыми струйками потек из его ноздрей. Тогда майор забросил за плечо автомат и, твердо ступая, направился к крыльцу. Он шел между окаменевшими в полной неподвижности фигурами своих бойцов, как через лес статуй, перешагивая через мертвые тела, вдыхая пахнущий гарью и кровью воздух, слушая негромкий мелодичный перезвон стреляных гильз под ногами и не сводя глаз с раненого, который вполне мог захотеть прихватить кого-нибудь с собой на тот свет. Надо было не дать ему такой возможности, но, прежде чем поставить точку, его следовало расспросить.

– Эй, ты, – остановившись на относительно безопасном расстоянии, позвал он, – кончай дымить, поговорить надо! Кто здесь был? Раненый открыл глаза и, щурясь от дыма, сделал еще одну затяжку.

– Шайтан приходил, – сообщил он. – Три бешеный шайтан пришел и всех убил.

– Три? – не поверил своим ушам майор. – Какие еще три шайтана?

– Да он же обкуренный в хлам, – сказал у него за спиной капитан. – Он уже не с тобой, а с Аллахом беседует.

– Кто тут был? – настойчиво повторил майор. – Какой шайтан? Какой масти? Кто они были – ваши, ингуши, дагестанцы?

– Русский шайтан, – снова затянувшись дымом, который пах совсем не так, как пахнет дым тлеющего табака, заявил раненый. – Совсем бешеный, пули его не берут. Всех убил, взрывчатку забрал, детонаторы забрал – все забрал, ничего не оставил. Я спросил: зачем столько, э?

– Интервью с шайтаном, – слегка перефразировав название известного голливудского фильма, насмешливо фыркнул капитан.

– И что он тебе ответил? – спросил майор, не зная, что ему думать по поводу услышанного.

– Сказал: буду российский военный объект взрывать, – ответил раненый.

– Я же говорю, бредит, – констатировал капитан. – Шлепни его, что ты с ним возишься? Зачистим тут все, осмотримся и – на базу…

– А если правда? – не оборачиваясь, сказал майор.

– Да какая правда?! Он же издевается, укурок обдолбанный! Пришли три русских шайтана, перебили всю банду, забрали взрывчатку и отправились взрывать военный объект – ты это собираешься в штабе докладывать?

Майор задумчиво покивал головой: да, такой доклад прозвучал бы, мягко говоря, не вполне убедительно. Он склонен был согласиться с капитаном – как в том, что было сказано вслух, так и в том, о чем капитан благоразумно промолчал. Изложить в рапорте вряд ли поддающиеся проверке бредни раненого бандита – значит нажить массу хлопот. А если отрапортовать кратко, по-военному: приказ выполнен, Гадзаев со всей бандой ликвидирован, с нашей стороны потерь нет, – расклад получится совсем другой, в высшей степени благоприятный. А отморозков, которые выполнили за майора и его ребят грязную работу, не сегодня завтра все равно возьмут к ногтю – если не сам майор, то кто-нибудь из его коллег… Да и стоит ли, в самом-то деле, слишком усердствовать, выпалывая корни растения, которое дает тебе хлеб насущный, будь оно хоть трижды сорным?

– Но допросить его, конечно, надо, – слегка отработал назад смекалистый капитан. – Вдруг все-таки очухается и скажет что-нибудь умное?

Майор с сомнением посмотрел на раненого. Раненый снова поднял руку с тлеющим окурком, но, не донеся до губ, уронил на колени. Глубоко, с каким-то странным облегчением вздохнув, он вдруг покачнулся и спиной вперед завалился в темноту дверного проема. Майор расслышал отчетливый тупой стук, с которым его голова ударилась о каменные плитки пола.

– Готов, – поставил диагноз капитан.

Майор присмотрелся, будто ожидая подвоха, и кивнул: да, готов. Глаза разговорчивого наркомана теперь были широко открыты и, не мигая, смотрели в потолок. Окурок прожег в штанине круглую дырку и теперь пытался проделать то же самое с кожей бедра, но лежащий на крыльце человек на это никак не реагировал: ему было уже все равно.

– Вот и поговорили, – с оттенком неудовольствия произнес майор.

– Я лично ничего не слышал, – предельно четко обозначил свое мнение по обсуждаемому вопросу капитан.

– Пожалуй, я тоже, – подумав секунду, согласился с коллегой майор и дал бойцам команду приступить к осмотру дома.

Глава 15

Перед рассветом на обочине второстепенного, не слишком оживленного, а в этот глухой час так и вовсе пустынного, как обратная сторона Луны, шоссе затормозил широкий, плоский и уродливый, как смертный грех, пятнисто-зеленый «хаммер» базовой армейской комплектации с запыленным брезентовым верхом и облепленным мошкарой ветровым стеклом. Он съехал на посыпанную щебнем пыльную обочину, с хрустом забрался правой парой колес в ломкую сухую траву и остановился. Двигатель замолчал, и из темной степи вместе с волнами теплого воздуха поплыл несмолкающий звон цикад. Мгновением позже погасли яркие круглые фары, и стало видно, что небо на востоке уже начало наливаться прозрачной предутренней синевой.

– Рота, подъем, – вполголоса скомандовал Сергей Казаков, который вел машину.

Борис Иванович, который сидел справа от него и дремал вполглаза, привалившись боком к стойке кузова и свесив голову на плечо, открыл глаза и сел ровно. Николай Подольский завозился на заднем сиденье, кряхтя, душераздирающе зевая и скрипя старыми пружинами.

– Черт, затек весь, не разогнуться, – продолжая ворочаться и скрипеть, невнятно, сквозь длинный зевок, пробормотал он. – До чего же неудобный драндулет!