Бессонница

–  Еще чего захотел! Просто Илья в самом ближайшем времени станет его зятем.

–  Зятем?!

Вид у меня, вероятно, растерянный. Алексей хохочет.

–  Ну да. Ты что, никогда не был ничьим зятем?

Удар ниже пояса, но я переношу его с кротостью. Алешка все еще ржет:

–  Ты хочешь спросить: любовь или расчет? Любовь. Обоюдная и с первого взгляда. Кудефудр, как говорят у вас в Париже.

–  Что за девица? Дочь своего отца?

–  В известной мере. Характеры и взгляды, как ты знаешь, не передаются генетически. Передаются возможности. Девка - перец, властная и думает своей головой. Но перед Илюшкой тает.

–  А отец? Не против?

–  Вроде нет. Он ведь у нас без предрассудков. Да и Галочка не такая телка, чтоб спрашивать родительского благословения. Единственное отцовское требование - впрочем, тут мы все едины - чтоб Илюшка не прикасался к бутылке. И он поклялся Галке страшной клятвой...

Я чуть было не бухаю, что клятва уже нарушена, но вовремя захлопываю рот. Алешка все же настораживается:

–  Кстати, ты его больше не видел?

Задача-двухходовка. Сказать, что не видел, - соврать. Что видел вызвать следующий вопрос. В шахматах это называется цугцванг. Все ходы вынужденные. Почему честность по отношению к одному так часто бывает связана с необходимостью солгать другому? Чтоб не отвечать, я спрашиваю:

–  Илья старше ее лет на двенадцать?

–  На пятнадцать. Ну и что ж? Успенский был старше Беты на восемнадцать. А Дуська моложе меня... Оставим эту тему. Я хочу, чтоб ты понял щекотливость моего положения. С одной стороны, я всячески заинтересован, чтоб принципал убрался отсюда, а с другой, я вовсе не хочу подкладывать вам свинью. Вы с Бетой умнее меня во сто раз и должны решать сами.

Морда у Алешки немножко смущенная. С моей точки зрения, зря. Стесняться надо лжи, а не правды. Правдив он несомненно.

–  Ты доволен своей жизнью, Леша? - спрашиваю я.

–  В общем, да. В Институте меня считали неудачником. По-моему, зря. Я прожил жизнь как хотел.

–  Как мечтал?

–  Эва куда хватил! Кто из первокурсников не мечтает быть новым Пастером? Нет, именно как хотел. В тех редких случаях, когда я стоял на развилке и мне предоставлялась возможность переводить стрелку самому, я делал это по своему глупому разумению и еще ни разу об этом не пожалел. Ну, а если ты спрашиваешь меня, не болит ли у меня некое малоисследованное скопление нейронов, по старинке именуемое душой, - то, безусловно, болит. За Илью, за тестя, за заповедный лес, да мало ли еще за что. Но это нормальное состояние для здорового человека, если у него, конечно, имеется эта самая душа. Если у человека ничего не болит, я начинаю подозревать, что он неизлечимо болен. Так что я человек почти счастливый, и если неудачник, то очень удачливый. Мне везет на катастрофы, но почему-то я всегда выхожу из них с незначительными повреждениями. Ей-ей, Лешка, нет худа без добра. К примеру, я потерпел фиаско у Милочки Федоровой, и это помешало мне стать самым незадачливым из институтских мужей. Я не защитил диссертации - и тем самым не умножил своей персоной унылое сообщество вечных кандидатов. А здесь мне все нравится, и климат, и публика, к тому же у меня есть свое маленькое хобби - увидишь... - Он хитро подмигивает и, положив мне на плечо свою увесистую лапу, уже серьезно спрашивает: - А ты счастлив, Леша?

–  Не знаю, - говорю я. - Нашел время спрашивать.

–  Почему?

–  Хотя бы потому, что я не выспался.

–  Тебе было неудобно спать? - Алешка искренне встревожен.

–  Нет, у меня вообще бессонница. Ты смешно про себя сказал: удачливый неудачник. Боюсь, что я полная противоположность.

–  В каком смысле?

–  В прямом. Неудачливый удачник. Пойдем-ка, - говорю я, слезая со своей жердочки. Пока шутка не расшифрована, она остается шуткой. Алешка это тоже понимает, он смеется и не требует пояснений. Мы счищаем друг с друга приставшие к нам кусочки мха и двигаемся дальше.

–  За этим шлагбаумом, - Алешка делает царственный жест, - начинаются мои владения.

XXII. Трактат о грибах

Еще сотня шагов, и мы выбираемся из чащи на освещенное солнцем пространство. Стоят вразброс почерневшие, изъязвленные дуплами и наростами ветераны. Тишина. Птицы не любят селиться на таких старых деревьях. Тропочка как-то сама растворилась под нашими подошвами, и мы шагаем через выпирающие из земли склеротические корни.

–  Не слышу любезного моему слуху звука бензопилы, - бормочет Алешка. Неужели эти бездельники меня надули?

–  Сегодня воскресенье, - напоминаю я.

–  Они только по воскресеньям и бывают.

–  Кто "они"?

–  Увидишь. Отличнейшие мужики.

–  У тебя все отличное...

–  Плохого не держим. Глянь-ка на этот пенек. Сила?

Пенек похож одновременно на языческий жертвенник, трон и обелиск. Это цоколь гигантской дуплистой сосны. В сосну ударила молния, источенные стенки дупла не выдержали, и дерево разломилось почти у самой земли, обнаружив полость, в которой вполне мог поместиться взрослый медведь. Небесный огонь исчертил высокую спинку трона таинственными зигзагами, а дожди отлакировали до мебельного блеска. Самого дерева уже нет - распилили и вывезли, - но следы его падения еще видны на соседних деревьях - сломанные ветви, ободранная кора, потоки запекшейся смолы. Зрелище внушительное.

–  Старик Перун еще не разучился метать свои стрелы, - говорит Алексей, довольный произведенным на меня впечатлением. - В августе у нас тут черт-те что творилось. Вакханалия!.. Гроза за грозой, и что ни гроза, то пожар, воинскую часть вызывали... Здесь сплошное старье. Попадаются такие любопытные коряги, что твой Коненков. Только чуть руку приложить... У Оли-маленькой это лихо получается, я тебе покажу.

–  Я видел.

–  Видел лешака? Грандиозно, а? Принципал поначалу ругался и требовал убрать. Но тут мы все - Илья, Галка, мы с Дусей - навалились и отстояли. Оно, конечно, поставить гипсовую деваху с веслом куда надежнее...

За разговором мы добираемся до лесосеки, где нас ждут отличнейшие мужики. Они сидят на чурбаках и курят. Один пожилой, с вытекшим глазом и редкой китайской бородкой, другой совсем молодой, похожий на отслужившего срок солдата. Они поднимаются навстречу нам. Ладони у обоих жесткие, заскорузлые, но пожатие осторожное. Старший рекомендуется: Федос Талызин; младший только ласково улыбается. Алексей возбужден и сияет:

–  Это, Лешенька, величайшие в своем деле мастера. Хирурги и патологоанатомы лесных массивов. Вы зачем сюда пришли? - обрушивается он на величайших мастеров. - Курить или делом заниматься? Чего вы ждете?

–  Тебя, - спокойно говорит Федос.

–  Я ж вам, лодырям, все фундаментально объяснил... Неужто по второму разу надо?

–  Ничего нам от тебя не надо. У нас это дерево решенное. А повалить его что - минутное дело.

–  Смотрите, братцы, не повредите мне его...

–  Алексей Маркелыч, кому ты говоришь? Положу как дите в колыбельку.

Разговор мне не очень понятен, но я помалкиваю. Прежде чем приступить к делу, Федос проверяет бензопилу. Затем обходит кругом приговоренное дерево и, прищурив свой единственный глаз, задумывается. В этот момент он действительно похож на хирурга, готовящегося сделать первый разрез. Кивок помощнику, и пила, урча, впивается в рыхлую древесину. Вскоре раздается легкий треск, пила меняет режим, отчего урчание становится тоном ниже, наконец совсем замолкает, дерево начинает валиться. И тут-то я впервые понимаю, что значит решить дерево: рассчитано абсолютно все - направление и скорость падения, амортизация удара, ствол ложится почти бесшумно, подрессоренный собственными ветвями, он застывает на уровне наших глаз, и я вижу на нем большой буро-красный нарост в форме гребня, похожий скорее на крупного океанского моллюска или ядовитый тропический цветок, чем на обычный древесный гриб.

–  Честь имею представить, - торжествует Алешка. - Fictulina hepatica, в перекладе на язык родных осин - гриб печеночный. Название грубое, но не лишенное меткости, ибо видом своим напоминает печень алкоголика, а будучи изжарен, считается у нас, бушменов, деликатесом. Сегодня в твою честь Дуська подаст его нам под бешемелью.

–  Гриб хорош, - робко говорю я. - Но стоило ли из-за него рубить дерево?

Алексей смотрит на меня с мягкой укоризной, и я понимаю, что сказал глупость.