Бестии

Пухнет, как тесто.

Если уже тесно в подсобке… каков же уровень там, у стола в кабинете?

Под потолок, как вода в каютах третьего класса – за минуты до того, как «Титаник» переломился, как пережаренный тост в нервных пальцах…

По коридору снуют люди, спокойно ныряют в серое, не замедляясь, проходят сквозь. Не морщатся, не разгоняют характерными жестами. Ни запаха гари, ни сигарет.

Бок? Морда? Рецепторы? Биополе?

Тиг пытается обернуться ко мне. Взгляд не пускает. Приварен к серому, как конец стального троса.

– Щупальца…

– Метастазы.

– Выберется же.

– Я проверю.

Схватил за локоть.

– Не смей!

– При людях не опасно. Пусти, увидят.

– Я с тобой.

– Нет. Не видишь – там окно наглухо.

Лишь когда приблизилась, дошло – совершенно машинально руки завязывают пояс плаща. То ли Тиг накинул, то ли сама…

Девять десятых ощущений сосредоточились во фронтальном зрении. Остальное – осязание. Не кожей – биополем. Верхним слоем.

Нет чёткой границы между ней и «пустым» воздухом. Будто отодвигается, как линия горизонта. Оптический эффект. Лишь дверь офиса справа – ориентир приближения.

Завитки серого стелятся по полу, по-змеиному поднимаются «головки». Первые уже «всползают» по ногам. Шурша по коже сапожек, потом – по колготкам…

Стоп. Шорох – точно глюк. И осязательные сигналы…

Тихо. Стоять. И пострашней видала. И в руках держала. Создателю Чужого Хансу Гигеру хватило бы, чтоб пожизненно писаться в постель. И рисовать лишь комиксы со Скуби Ду.

Видала всякое. Но не в такой обстановке. Слишком двухмерной. Слишком человеческой.

Главная жуть – в контрасте. Даже если взять в расчёт нерассуждающий нутряной протест.

Парализующий приступ ксенофобии.

Ну, ещё шаг…

Прямо в гущу.

Ледяной клубок.

Внезапная слабость. Кожу покалывает. Колени дрожат. В голове обрывочные образы.

С силой зажмурилась. Даже прижатые веками к сетчатке, не переводятся в слова. А мне нужны слова. Даже мысли должна видеть в буквах. А пойманные образы – бесконечно чужие. Будто посланы не человеком созданной сущностью. Вот это ненависть… Неужто двухмерный сотворил… сотворила? Даже не верится…

Беззвучная вспышка в голове. Будь в зубах пломбы – заворочались бы.

Импульс не требует перевода.

«Уходи. Убью.»

«Ах ты дрянь…»

– Что, тихо сам с собою?

Танечка.

(я что, вслух?)

– Вам случайно не сюда, мадам?

Подбородком показывает на дверь туалета – тремя метрами дальше. В руках полный поднос кофейных чашечек.

– Да нет, на деревце смотрю. Новое?

У окна в кадке то ли фикус, то ли пальмочка, не разбираюсь. Но видела фотку в инете. Толстенькие мясные листики должны весело торчать – а они прижаты, как ушки у котёнка, что глядит на занесённый тапок. Земля в трещинах, в трёх местах проглядывают корни. Будто в попытке убежать.

Тоже чувствует. Бедное, сколько ж оно уже у твари под боком…

– На той неделе привезли.

(ой, мама…)

– А что ж вид сиротский? Поливать надо. Загубите. Ещё и накурили. Ф-фе!

– Кто накурил?

– Мало вас тут, самоубийц… Аж дым висит.

– Никакого дыма.

Стоит, главное, по колени в этом – и как в танке.

– Ещё б ты чуяла после кухни вашей…

– Что, так и не куришь? Не приучил ещё Гектор Андреевич?

– Щас. Скорей уж я отучу.

– Енто вряд ли, – философски заметила Танечка.

Плечи зябко передёрнулись. Чашечки на подносе звякнули.

Мощная тварь. Даже двухмерные чуют, даром что тепличные…

С трудом подавила желание сказать: «Не ходи».

А смысл?

Танечка легко шагнула дальше. Туда, где уже глубоко.

Завитки коснулись локтя. То ли холод, то ли клеточный – вне сознания – ужас заставил мышцы сократиться. Поднос дрогнул.

Об пол звякнула ложечка.

Попробует поднять – уронит остальное. Как та обезьяна с горохом из притчи Толстого.

Кулаки сжались. Прикусила щёку изнутри.

Знакомая сладость прояснила мысли. Ну же, это секундное дело – два шага, быстрый наклон… Давай, не тяни, не привлекай внимания…

У самого пола – плотный слой. Искажает рисунок паркета. Вязкая, неподвижная масса. Пронзительный цепенящий холод. Будто пальцы погрузились в начавшее таять мороженое.

Не осязание – зрение подсказало, когда сомкнуться на ложечке.

– Вот спасибочки.

– Всегда пожалуйста. Кушай, не обляпайся.

Ноги рефлекторно переступили. Шпильки будто вязнут в смоле.

Серая мерзопакость обвивает колени. Чёрная кожа сапожек – как и Танечкины чулки – кажется тёмно-серой.

– Вот тут холодно почему-то, а? – жалобно сказала Танечка. – А вроде ж батарею топят. Везде тепло, а тут… И не дует вроде ниоткуда. А потом пока согреешься…

– Выстыло, значит. Сторона-то восточная.

Тварь тянет силу.

Из всего живого.

Лучше б правда дуло… Ей было б некомфортно.

Серое на уровне колен колыхнулось. Готова поклясться – брезгливо. Таким же специфическим жестом мой любимый старый кот потряхивал лапой над едой, ежли не нравилось. Что, мразюка, мысли читаем?

Завитки вокруг Танечки разошлись. Висят так же высоко – но уже не касаясь.

Двухмерные – невкусные. Это когда вообще есть что есть. Меня тебе надо, ёжику понятно. И Тига.

Завитки скользнули на пол. Клубясь, подтягиваются к стене берлоги, где трещина. Подальше от меня.

А как там Тиг?

Будто не дышал эту минуту с лишним. Тело натянуто, как струна, взгляд – расфокусированный, остановившийся – осязаемо, как нить, уходит в клубящееся серое.

Легонько тронула за руку.

– Пошли отсюда.

– А?

– Пошли, говорю. Раунд за нами.

– Вы разговаривали, – сказал Тиг.

Не спросил. Сказал.

– Немножко. А как ты…

– Я слышал. И тебя, и её.

– Да ты, дружочек, интуит… Кто б мог подумать, а…

– Что?

– Ничего. Она нас боится. Это радует.

– Она угрожала.

– Фигня. Могла б что-то сделать, не вылезая отсюда – давно б сделала.

– Не нравится мне это, – тихо сказал Тиг.

9 марта, четверг, 17-30