Без права на...

В дурдоме подъем в шесть утра. Наблюдательные палаты выстраиваются в очередь перед сестринским кабинетом – получить каждому, у кого есть, по сигарете и строем направиться в туалет – справить естественную нужду и покурить. Мы идем вдоль длиннейшего коридора куда-то в конец, где тарахтит вытяжной вентилятор. Там, такого же размера, как и палаты, находится туалет. Помещение разделено на две половины – на одной находятся три «очка», на другой курят.

Наблюдательная палата курит молча, только несколько более-менее вменяемых больных обмениваются со мной стандартными фразами. Совсем нет ощущения, что я здесь новенький – ощущение такое, будто они знают меня много лет.

Ко мне подходит мой левый сосед по койке. Это мрачный мужик, весь покрытый шрамам, с вытатуированным на правой руке ножом и странным именем – Бары. Он насыпает мне из молочного мешочка на руку чай, и я благодарю его.

– От души, Бары, а то голова раскалывается. А как заварить?

Бары молча насыпает себе такую же порцию заварки, закидывает ее в рот и, подойдя к крану с теплой невкусной водой, тщательно ее пережевывает. Сглотнув чай, он говорит мне.

– Зажуй! Таращит так же как от жидкого, в желудке все усваивается, а то заварить у тебя, ты уж поверь, еще долго не получится.

Процесс чифирения важен для дурдома. Чай – это можно сказать единственная отрада у обитателей СС стационара. Сколько поговорок и пословиц придумано про чифир!

– Чифир, чифир, чифирок – больше выпил, меньше срок!

– Врач калечит, чифир лечит.

– Чтобы с крыш не «съехал шифер», нужно срочно выпить чифир!

Чай на усиленном режиме удовольствие дорогое. Подавляющее большинство обитателей дурдома покупает его у младшего медперсонала (санитарок) или у других больных. Покупает за передачки. Так, например, плитка шоколада (ходовой товар) уходит у кого за сто, а у кого и за тридцать грамм, и, естественно, не цейлонского, а в лучшем случае какой-нибудь «Принцессы Гиты». Палка колбасы колеблется в цене от пятидесяти до двухсот пятидесяти грамм чая, а такая роскошь, как хорошие шоколадные конфеты доходят в цене до четырехсот грамм.

Откуда это все взять, если суточная доза потребления сухого чая доходит до ста грамм? Однако находят. Несмотря на все запреты и дороговизну чай не жует только ленивый, не буду лгать – за весь срок я провел без чая дня два. Но чай – это не только удовольствие – со временем он, как и любой наркотик, становится необходимостью. Без чая болит голова (да не просто болит, а раскалывается), давление падает до критической отметки 90/60, а состояние становится настолько вялым, что приходится только лежать. Кроме того, без чая человек становится настолько раздражительным, что лучше и не подходить.

Люди, лечащиеся от шизофрении, паранойи и психопатии, те, кто получает нейролептики, седативные и сонные таблетки вообще физически не могут обойтись без чифира. Здесь действительно – врач калечит, чифир лечит. Действие этих таблеток или уколов настолько угнетающе, что без аннигилирующего действия чая человек доходит в своем подавленном состоянии до суицидных мыслей. Но об этих препаратах мы поговорим потом.

Чай содержит кофеин и алкалоиды. Под действием этих веществ человек становится раскованным, активным, появляется приятная бодрость, работоспособность, в голове ясность, кайфец, как от первого стопаря водки, человек становится умиротворенный, его тянет общаться.

А, кроме того, почему именно чай так распространен в местах лишения свободы – из головы, сразу после принятия напитка, исчезают все эти гонки о сроке, о тяжести заключения.

Короче, чтобы понять, встаньте когда-нибудь утром, заварите грамм тридцать-тридцать пять чая на кружку и дав настояться, выпейте горячим мелкими глотками.

Действие сухого чая подобное, но его можно употреблять только на пустой желудок, иначе желаемого результата не последует. В психушке на спецстационарах усиленного и строгого режимов возможность заварить чай практически отсутствует, поэтому там господствует потребление сухого чая. Это называется «закинуться» или «жувануть». Разовая доза сухого чая примерно восемь-десять грамм, это называется «жевок», но мне попадались личности, за один присест зажевывающие грамм по двадцать пять чая. Один такой тип весело жевал чай в туалете, а потеки чайной воды ручьем лились по его майке.

Жуется как листовой, так и гранулированный чай, но гранулированный разжевать легче, он дешевле, поэтому он больше в ходу на спецу. «Держит» сухой чай намного дольше жидкого, поэтому и потребляют его меньше. Естественно, человек, годами пережевывающий твердый чай просто разрушает эмаль своих зубов, и они начинают крошиться. Разрушающее действие добавляют и таблетки.

Бывают и свои курьезы. У некоторых больных до такой степени сильна тяга к чаю, что над ними иногда весьма жестоко подшучивают. Так, например, вечно балластирующему Саше Косякову, более известному, как Косяк насыпали в чайную упаковку жевок… земли!

– Жуй быстро, а то спалят!

Косяк тщательно пережевывает насыпанную ему землю. Язык и зубы черные, изо рта капает черная слюна.

– Жуй, глотай быстро, санитарка идет!

Чифирист проглатывает разжеванную землю.

– Чай плохой, вкус землистый. Больше десяти сигарет не дам.

– Да ну тебя, знаешь, как попрет! Мы сами только что закинулись.

Через минут двадцать у него спрашивают:

– Ну, как, поперло?

– Прет, прет! – отвечает Косяк. Да, самовнушение сильная вещь.

На нифеля, предназначенные для Роберта Владимирова просто… ссали. Нифелист в дальнейшем прекрасно знал, что данные ему нифеля обоссаны. Но это же нифеля! Они же торкают! И он набивал обоссаными вторяками рот.

Администрация СС стационара принимает драконовские меры, чтоб прекратить чифирение в отделении, но борьба идет с переменным успехом. Больные в свою очередь пойдут на любые шаги – снимут последнюю рубаху и останутся голодными, только бы получить жевок чая. Сильно спасает положение низкие зарплаты санитарок и охранников – несмотря на угрозу выговоров, и увольнений они таскают дешевый чай за дорогие вещи и продукты и пока зарплата их останется за пределами черты бедности, положение с чайным бартером не по зубам самой свирепой администрации отделения.

Карают за чай и больных, карают зло и жестоко. За какой-то несчастный «жевок» чая, найденный у вас, вы можете уехать на пару недель в наблюдательную палату, попасть на жгучие уколы аминазина, а о выписке на ближайшей выписной комиссии (а она проводится раз в полгода) мечтать и не приходится – за какой-то кропалек чая безжалостно накидывают лишнее полугодие.

Несмотря на это чай на спецу неистребим. Он был, есть и будет стоять во краю угла жизни больных, с чаем бороться бесполезно, о чем впрочем, говорит и тот факт, что запрещенный ранее на зонах, сейчас чай разрешен там официально.

До девяти утра валяемся на койках, поплевывая в потолок, время от времени перекидываюсь фразами с Бары. Он – убийца. Что-то не сложилось в пьяной компании, он схватился за нож и вот уже двенадцать лет путешествует по Казаням, Владивостокским и Ново-Николаевкам, короче прошел весь психиатрический «Бермудский треугольник». О выписке он и не мечтает и прямо посмеивается над моей уверенностью освободиться через полгода. Все руки Бары, шея и даже живот, который он мне показывает, покрыты шрамами. Он не выдерживает своей болезни, заключающейся в том, что ему кажется, что по стене к нему подкрадываются разнообразные чудовища и нападают на него, разбивает стекла и режется их осколками. Даже в отделении он носит погоняло «Стекольщик».