Бездна

Вам понравилось бы здесь. Вы не знаете это сейчас, трясясь от страха, и, к сожалению, никогда не узнаете. Ибо мыслит только тот, кто есть, а если его нет, то нет и мысли. Гениальная шутка смерти. Шутка Бога – так можно было бы сказать, если бы Бог был.

Но и его нет.

Есть только я.

Кто я?

Зовите меня как угодно – все равно не найдете точное слово, и даже трактаты в сто тысяч слов не помогут вам стать ближе. У вас нет даже чувства – что говорить о словах, ласкающих слух обманчивыми гармониями?

Просто идите ко мне

В ЗАБВЕНИЕ.

НАВЕЧНО.

Я вас жду. Я никуда не спешу. Я всегда с вами.

Во всякое мгновение я ваша тень, которую вы боитесь.

Я ваша навязчивая мысль, сдавливающая сердце.

Листая свои молитвенники и не находя в них спасения, вы думаете обо мне».

Максим. Умный мальчик из 8-го «В». Его отец был обеспеченным человеком, но сын не только не кичился этим, но, напротив, стеснялся. Он хотел быть как все, но не мог: дядя с комплекцией Шварценеггера привозил его утром на «Лексусе», а после уроков встречал у школы. Зачем, спрашивается, «Лексус», если живешь в пятнадцати минутах ходьбы от школы? А от громилы все равно нет толку – охрана в школе такая, что пробраться в нее несложно, а физкультура проходит на улице. Ни к чему это шоу, а у мальчика травма: с ним ходит здоровый нянь с физиономией гангстера. Однажды Максим даже полез в драку из-за этого: посмеялся над ним кто-то, вот и не выдержал. Он всем доказал, что может сам за себя постоять и не нужны ему няньки-охранники.

Он доучивается в школе последние дни и со следующего учебного года переводится в лицей, лучший в городе, куда сдал вступительные экзамены на все пятерки. Это одно из немногих учебных заведений, о котором не скажешь ничего плохого, если ты объективен и не предвзят. Обучение там не бесплатное, но деньги берут разумные, учителя сильные, программы хорошие и с материальным обеспечением проблем нет: доски новые, из окон зимой не свищет (пластиковые), и приятно бывать в туалетах. Если встретишь того, кто поливает их грязью (ничего, мол, особенного, много гонору из ничего, мы бы тоже могли, если б учили за деньги), то причина этому – зависть.

Перед началом учебного года он справлялся там о вакансиях, но, к сожалению, по его профилю не было. Неудивительно. Зарплаты у них достойные, а контингент учащихся не идет ни в какое сравнение со школами – к ним валят валом умные дети из школ. Балбесов, слава Богу, не принимают за деньги.

Он вдруг почувствовал холод и сырость.

Это напомнила о себе смерть. Это ее дыхание.

Интересно, о чем он подумал бы, увидев киллера? Бессмысленно умолять о пощаде. Это конец. Через мгновение он отнимет у тебя твою единственную жизнь, которую когда-то дала тебе мать. Она кормила тебя грудью, радовалась твоей первой улыбке, первым шагам и звукам, заботилась о тебе, когда ты болел, водила тебя в детсад и в школу, поддерживала тебя, когда ты сдавал экзамены в ВУЗ и устраивался на работу; она вложила в тебя всю себя, она любила тебя с первого мига твоей жизни, все эти сорок лет, – а сейчас он убьет тебя. Если бы знал заранее, разве не отдал бы все, что у тебя есть, все свои деньги, не бросил бы их врагам как подачку? Деньги мертвому не нужны. Ты был богат и всегда хотел больше, чем у тебя было, ты был тщеславен и жаждал власти – ты БЫЛ. Тебя убивают из-за бумажек с цифрами, что лишают людей разума. Палец на спусковом крючке, миг и —

все.

Ты не узнаешь, что умер. Останутся жена и дети, машины, недвижимость, счета в банках, береза на аллее у дома, – все это продолжит быть без тебя. Из трупа с простреленным черепом сочится кровь, он в неестественной позе лежит на ступенях подъезда, и скоро ему окажут все почести так, словно это ты, но это уже не ты. Ты исчез в тот миг, когда свинцовая пуля пробила кость черепа. Тебе не было больно. Мозг не успел сообщить о боли. Это была мгновенная смерть.

Она не страшна. Ее нет.

Страшно ждать.

Как справиться с мыслью о ее неизбежности и необратимости? НИКОГДА этот человек не откроет глаза, не пошевелится, не скажет ни слова. Еще секунду назад он был, а теперь его нет. И даже самый упорный, активный, неистовый будет однажды лежать холодный и коченеющий. Исчезнет Вселенная, доступная для исследования лишь в крошечной части и погибающая вместе с загадками и тайнами миллиардов своих галактик.

Мертвого похоронят живые. При взгляде на красный гроб с землистого цвета усопшим появится сильное душевное чувство: здесь и страх, и скорбь, и осознание конечности собственного бытия, и ощущение нереальности происходящего. Играет траурный марш, и вереница людей медленно идет за гробом по улице. Заплаканные глаза. Бледные лица. Кого-то поддерживают под руки – это жена и мать.

Вот и кладбище.

Поцеловав покойника в лоб и в последний раз взглянув на него, гроб накрывают крышкой и заколачивают. Удары молотка означают, что возврата нет. Все закончилось, и даже это тело никто никогда не увидит.

НИКОГДА.

Под аккомпанемент плача гроб опускают в прямоугольную яму могилы. Укладывают сверху доски и закидывают землей. На осыпающемся свежем холмике прилаживают восьмиконечный крест из дерева. Расставив венки, уходят молча.

Здесь территория смерти: разномастные оградки и памятники, даты рождения и смерти, фото юных и старых. Здесь особенно остро чувствуешь, как скоротечна и мелочна жизнь. Однажды и тебя доставят сюда с комфортом и положат в могилу. Вопрос только – когда? Через полстолетия? Через год? Через неделю? Кто знает? Если не хочешь лежать в земле и кормить своей плотью червей, есть вариант с огнем. Это не больно – гореть. Горстка пепла в урне – все, что останется от тебя. Нет? Хочешь и после смерти быть? Человечишка! Ты не можешь увидеть извне свою жизнь, ее начало и окончание, мир до себя и мир после. Она – это ты. А если так, то не все ли равно, что будет: элитное кладбище, простое поле с деревцем или урна?

В небытии все равны. Все остальное иллюзия.

Он подошел к окну и, отодвинув в сторону горшок с засохшим цветком, раскрыл окна настежь.

Оттуда пахнуло весной. Он услышал, как поет птаха и как смеется ребенок.

Так лучше.

Кто-то умер, но ты жив. Не закапывай себя прежде времени, а иди-ка ты лучше домой и подумай о чем-нибудь светлом. Сегодня надо любить, а не грустить. Не надо думать о смерти и о грымзах, плюющихся желчью. Их уже не исправишь – как и тебя. Ты мог бы сдержаться и не поддаться на провокацию, но вместо этого ты ввязался в бессмысленную дискуссию. Религиозные споры никогда не доводили до добра – знаешь ли это? Кровопролитие сопровождает веру на протяжении всей истории человечества, в том числе и сегодня, когда мы осваиваем космос и разводим детишек в пробирках, штудируя Дарвина. Еще немало жизней будет принесено в жертву, прежде чем закончатся религиозные войны. Рано или поздно все стихнет. Может, через пятьсот лет. Пока же это тема, которую лучше не трогать, и тем более не нужно о ней спорить. Слишком она личная. Это дело каждого, во что верить и как, и веские доводы разума бессильны против чувства верующего, корни которого много глубже, чем ты думаешь.

Во что же веришь ты? В чем твоя вера? Что для тебя Бог? У Бога много имен, и хотя бы одно приемлешь?

Однажды он услышал такие слова на вопрос о том, есть ли Бог.

«Кто сомневается, тот одновременно силен и слаб, – сказал ему седобородый еврей у Стены Плача. – Он отрицает Бога, но не может отвергнуть его полностью».

Он задумался. Если бы несколько лет назад его спросили, верит ли он, он ответил бы – нет – но сейчас он сказал бы так только о Боге, которого ему навязывали, угрожая расправой. Будь с нами, иначе гореть тебе вечно в геенне огненной, где плач и зубовный скрежет. А как вам это: не женись на разведенной, ибо это прелюбодеяние и захлопываются пред тобою врата в царство Небесное? Но что если у нее двое детей и ты заменил им отца и вырастил их людьми? Грех? Или же древняя Библия, при всем уважении к ней, не несет вечную истину в каждой строчке? Будучи очищенной от мха и крайностей, от чрезмерной жесткости и жестокости, мораль, заложенная в священных текстах, может быть принята. В отличие от официальной религии и законсервированных столетия назад догм, она проста.

В каждой религии (и философии) есть мудрость и есть перегибы. Можно взять от каждой самое лучшее для своего собственного Бога, для своей веры, для своего видения мира, а остальное оставить истово верующим. Один предпочитает одну крайность, другой – другую; и то, что первый считает правильным, будет отторгнуто вторым, а иному мудрому – он не сторонник крайностей – нужны обе точки зрения: зная их, он отыщет свой собственный путь. Человек человеку рознь. У каждого есть что-то, что он впитал с молоком матери; уникальное мировоззрение, сложившееся в силу особенностей воспитания, условий жизни и опыта предшествующих поколений – и если попробует он взглянуть как бы извне на свои ценности, на веру или безверие, он вскоре почувствует, как мозг становится ватным и картинка уходит из фокуса. Это не обычное самосозерцание, а созерцание себя – да и в чем-то всего человечества – изнутри-снаружи. Как насчет того, чтобы увидеть ущербность шаблонов и выйти за них? Это не легче, чем отрезать себе гангренозную ногу. Индивидуум, способный изменить не только себя, но и других, способный прорваться к новому мировоззрению, – он рождается один раз в несколько сотен лет.

Будда, Иешуа, Мохаммед – они были такими.

Каждый из них был ЧЕЛОВЕКОМ.

И только Иешуа люди сделали своим Богом. Когда-то у них был погибший и воскресший Осирис, затем – Адонис, потом ему на смену пришел Иисус-Логос. Он Бог-сын, у которого есть Бог-отец. Бог един в трех лицах: Отец, Сын и Святой дух. Это трансцендентное единство, которое можно только принять, но невозможно понять. Его невозможно оспорить и доказать. Или ты веруешь, или нет. Догмат. В данном случае он прекрасен в своей законченности и гармонии. Нет ничего подобного в нашем мире. Правда, и здесь нашелся повод для спора. Уже многие сотни лет не могут прийти к согласию в вопросе о том, от кого исходит Святой дух – от одного Отца или от Отца и Сына. Воистину люди мелочны.

Они создали Бога. Он был им нужен.

Они не могли не сделать его антропоморфным, по своему образу и подобию. Даже ветхозаветный ЯХВЕ уже был таким, не говоря уже о Боге евангелий. Бог – это Отец, который имеет власть миловать и наказывать. Под уходящими в полумрак сводами храма, в его темных стенах, среди тусклых свечей, ты встречаешься с Ним. Глядя на распятого Сына, ты не радуешься встрече с Отцом, не смеешься по-детски, а трепещешь. Все устроено так, чтобы ты был придавлен к полу его взглядом и взглядами с темных икон и чувствовал себя вошью на теле Земли, достойной лишь кары. Не по себе здесь. Почему здесь так мрачно? Почему душно? Почему не дозволен смех? Почему здесь вечно скорбят по тому, кто воскрес и однажды вернется? Если тебе здесь не нравится, то значит, не веруешь? Если, напротив, ходишь в церковь, крестишься, читаешь Библию на ночь и на любой случай жизни знаешь молитву – тогда ты истинно верующий, добро пожаловать в семью. Смирение через подавление. Не оставляет тебя чувство вины. Оно повсюду с тобой – даже в то время, когда его как бы нет. Уж так устроены люди, что все время грешат (за что депортируются в геенну огненную своим же создателем), и даже самые праведные не справляются с искушениями, подсовываемыми им не иначе как Диаволом. Что уж говорить о простых смертных?

Когда сделал Бог человека и сказал: «Это здорово», то стал наблюдать за своим чадом. Через некоторое время подумал Бог: он, Бог, вечен и совершенен, а человек – вот он: живой, любящий, гордый, мятежный, – и решил он его приструнить. «Будь тише воды, ниже травы, бойся, и только тогда спасешься, – сказал он. – И хотя бы ты, как орел, поднялся высоко и среди звезд устроил гнездо твое, то и оттуда низрину тебя». Будь паинькой и заслужишь контрамарку в рай. Это скучное место, где никого нет и никогда не будет. Разъеденные ржавчиной ворота скрипят при вялых порывах ветра. На рассохшемся стульчике сидит старый усталый Бог и смотрит на миллиарды душ, отправляемых его волей гореть вечно в геенне огненной. Он не предпринимает вторую попытку спасти их.

Если рай все-таки есть, в нем живут только души младенцев.

А люди и на земле как в аду. В своих подземельях – в сырости, мраке и холоде – они прячут свои страхи и грезы. Если нет смелости сделать мечты явью, стоит ли мучиться? Сотни желаний копятся в подвалах год за годом, и когда однажды отваживаешься зайти туда, то с ужасом видишь груды белых костей и серые лица умерших.

Скорей наверх! Здесь страшно. Низкие каменные своды давят, а там светит солнце и еще есть надежда. Можно дать шанс забытым мечтам и стать немного счастливей.

Кто вообще знает, что имел в виду Иисус, когда говорил – «Царствие Небесное», «геенна огненная»? Не было ли это аллегориями и символами? Не подправлено ли его учение его последователями? Не добавили ли они многое от себя – скажем, агрессию? Без страха нет веры? «Кто не со мной, тот против меня». «Негодного раба выбросьте во тьму внешнюю, где плач и скрежет зубов». «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч».

Еще один камень преткновения – чудеса Христовы. Воскрешение мертвых и из мертвых, превращение воды в вино, насыщение пяти тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами, повеление ветру утихнуть, прогулки по морю – как верить в это сейчас? И как без этого верить в то, что Иисус был сыном Божьим?

Так все-таки – во что веришь ты? Ведь невозможно совсем без веры. Где твоя опора? Где мерило добра и зла, хорошего и плохого?

Кто твой Бог?

Он не антропоморфный. Не жестокий. Он не запугивает и не изрекает догмы. Он не прогуливается по воде и не воскрешает мертвых. В каком-то смысле он тоже бессмертен. Кто он? Он всеобщее и единичное. Он вечное развитие. Опора внутри. Смысл – внутри. Познание себя. Единичное умрет, а всеобщее останется, взяв от него. Бессмертие сущности.

Это Гегель. И это ему ближе, чем Бог, который не в человеке, а над ним. В таком случае у него больше ответственности за себя, и он знает, что другой жизни у него не будет. Это его единственная. Не прелюдия, в течение которой он заслуживает путевку в рай через смирение пред ликом Господа и страшится иного финала, а – главное действие. Вечная жизнь – это земная жизнь духа после смерти, рай – это земное счастье.

У тебя нет Бога, который указывает тебе сверху, что делать.

Трудно быть Богом, да?

Что еще смущает того, кто колеблется, так это количество религий, конфессий и вражда их адептов. Своего Бога они считают единственно правильным, светлым, и отрицают иных, темных. Единственно верное учение – наше, а все остальные – в ад. Религия как причина раздоров и войн – это как? Сколько крови пролито за три тысячи лет в Иерусалиме, на этой священной для трех религий земле? Есть фанатики, но истоки агрессии надо искать в древних книгах – подпитывающих ее против чужих. Если все равно гореть неверному в геенне огненной и не любит его Бог, то его не жаль. Он враг. Он зло.

Христианство не сделало мир добрей, так как оно черно-белое и не знает серого.

Вместо того чтобы искать Бога в человеке, оно развело их навечно, при том что центральная фигура этой религии (в отличие от иудаизма и ислама) – Человек.

Кстати, кто решает, кого награждать, а кого – наказывать? Кому дано такое право? Богу? Церкви?

«Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вами будет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела» 3 ?

Эх, люди… Когда вы научитесь быть счастливыми и поймете, что ваши раздоры нелепы в контексте вечности? Это все ваша природа, по Дарвину, и вы не можете с ней справиться? Сочувствую. Взгляните на это дерево. Оно не думает о Боге и смысле жизни. Оно вообще не думает. Оно просто живет. Иногда хочется стать им, чтобы не было страшно и не преследовали мысли тяжкие и ненужные. Ты не знаешь, что есть смерть и что однажды тебя разрежут на части и бросят на свалке. Люди боятся конца, а ты – нет. Да и живешь ты дольше. Дубу-красавцу несколько столетий отпущено. В Заельцовском парке один такой вымахал, что его и вдвоем не обхватишь. Сколько ему лет? А оливам Гефсиманского сада? Может, они в самом деле видели Иисуса Христа, который молился здесь, и поведали бы нам правду, если б могли?

Задумавшись, он не заметил, как в приоткрытую дверь класса кто-то вошел. На дощатый, давно не крашеный пол упала тень.

– Здравствуйте, Сергей Иванович! Скучаете?

В приятном женском голосе – весенняя легкость.

Он повернул голову и улыбнулся в ответ.

– Здравствуйте, Елена Владимировна!

Он отошел от окна.

Слава Богу!

Его спасла Елена Стрельцова, учительница музыки. Ей тридцать четыре. Со своей неброской классической красотой она словно сошла с картины художника эпохи Возрождения: мягкие черты лица, спокойный взгляд, каштановые волосы до плеч, – есть в ней что-то оттуда, из Ренессанса. За ее внешностью – сила немалая, и это для многих сюрприз. Снаружи мягко, а внутри точно стальной стержень. Жизнь научила ее защищаться. Порой достаточно пары фраз и тона голоса, чтобы больше не лезли. Она обычно молчит, когда вокруг закипают страсти, попусту не расходуется, но не останется в стороне по принципиальным вопросам.

Ей досталось по жизни.

Муж-алкоголик ушел, когда их сыну не было года, алименты не платит, и она рассчитывает лишь на себя. Это значит жить с ребенком на зарплату учителя средней школы, очень скромно жить, без роскоши, и знать, что никто в случае чего не подставит плечо, не поможет. Никто однако не слышал, чтобы она оплакивала себя. «Что не убивает меня, то делает меня сильнее». Это о ней, о Елене Стрельцовой. Она работает здесь полтора года, и если сначала их общение сводилось к «здравствуйте – до свидания» и к эпизодическим светским беседам на бытовые и школьные темы, то однажды все изменилось. Они вместе дошли до метро и поняли, что им интересно друг с другом. Они подружились. Порой они присаживались на лавочку в парке, болтали – и людская молва сделала их любовниками. Смешно. Они все еще обращались друг к другу на вы – вот так любовники. Но если кому-то хочется – нате вам.

Елена – загадка.

Разве кто-то знает ее? Кто-то заглядывал за ее маску? Ее броня искусственная, наращенная, и за ней она от всех прячется. Он, пожалуй, единственный в школе, кому она позволила сделать шаг-другой к себе, а потом – стоп, там терра инкогнито, нет. Пока нет. Я еще не готова. Других я и сюда не пускаю. Есть те, кто по-свински нагадит и натопчет по чистому.

Когда она только пришла в школу, два года назад, бабушки хотели взять ее, новенькую, под свое крылышко, в свою кучку, навязывали ей свое наигранное участие, но она увидела их истинные лица за улыбочками и сюсюканьем и отвергла их дружбу. Она деликатно дала им это понять. Они напели ей про всех кучу гадостей, а сами были аки белые ангелы с крыльями. Само собой разумеется, когда они поняли, что она не с ними, она тут же стала врагом номер два (после Грачева). Она задела их за живое и дряблое. Они-то к ней со всей душой – как к дочери – а она вон значит как. В таком случае кто не с нами, то против. Красавица и умница стала зазнайкой, бездарностью с изъянами внешности – и воображение, подстегнутое эмоциями, гнало не на шутку. Здесь и роман с Грачевым, и прочее. Ах вот ты какая! Воротишь нос? Ладно, ладно! Ты тут никто, а уже возомнила о себе Бог весть что! Мы тебе рожки-то пообломаем, наша козочка!

Однажды они напали и куснули ее больно, почти до крови. А она дала сдачи. Да такой, что еще пару месяцев они не отваживались на реванш. Зализывая раны и копя злобу, они доказывали себе и другим, что на самом деле они выиграли тот раунд. Потом они еще раз напали – и им снова досталось. С тех пор они не играли в открытую, а пакостили исподтишка.

Ладно, хватит о грустном. В глазах Лены – блики солнца. Она улыбается.

– Хотите домой? – спрашивает она.

– Да.Через минуту они вышли из класса.

Глава 15

Хромого рвало. Его скручивало, изо рта выплескивалось толчками, и сугроб перед ним покрывался желто-зелеными пятнами. После каждого приступа он громко хрипел матом.

Он упал. Кое-как встал, пошел, а через пару метров снова упал. Немногочисленные прохожие, завидев его издали, заранее сдвигались к краю тротуара.

Навстречу проехал уазик с милицией. Проехал медленно. Его видели. Но не остановились. Кому он нужен? Что с него взять?

Его снова мутило.

Он согнулся, прошла судорога – и его вырвало желудочным соком. Сплюнув прямо на валенок, он сказал что-то глухо и пошел дальше. Уже близко. Когда он вернется домой, то ляжет спать.

Мужик пришел в пять, когда было уже темно. На нем была дубленка и норковая шапка, в руках у него был портфель. И он улыбался. С чего вдруг? Ждала его телка с течкой? Или до задницы денег?

Он шел по другой стороне улицы и вдруг перешел к ним.

Хромой вздрогнул.

– Помогите ради Господа! Ради Христа! – завел он шарманку, крестясь.

Васька тоже стал ныть и креститься.Мужик приблизился и, не снимая черную варежку, вынул

ПОЛТИННИК.

Он бросил его в банку Хромого.

– Выпей, – сказал он и пошел дальше.

Хромой опешил. Не спит ли он? Он спрятал полтинник в карман. Во внутренний карман спрятал, так как наружные были с дырками и в них даже поллитра проваливалась.

Васька завидует. Он хочет выпить. Все хотят, дело ясное. Когда есть бабки, к тебе лезут и ты свой. А если нет, то и не нужен ты, хоть сдохни. Здесь за просто так друг друга не любят и многие леты не тянут как в церкви. Васька другой. У него когда есть, он делится. И ему можно дать. А если еще кто-то пристроится, то хрен тому с маслом.

Братьев сегодня нет (жрут где-то водку), и можно потратить все. Здесь на завтра не оставляют.

Он встал с ящика. Уже не так холодно, как вчера, но все равно схватывает. Подморозило щеки, на бороде иней. Это не страшно с бабками. Без них сдохнешь. А из-за них того и гляди кончат. Все одно – что без них, что с ними. Дрянь.

Сделав два шага, он почувствовал боль в колене. Как будто зажали в тиски и давят. Мать вашу!

Ругаясь, он подошел к Ваське:

– Сколько?

Тот смотрел на него снизу вверх.

– Тридцать.

– Мало.

– Сколько уж есть. – Васька встал и повис на подпорках.

Негусто. Не брешет безногий?

– Хрен с тобой, – сказал Хромой хмуро. – Скидываемся.

Едва не подпрыгнув от радости, Васька сунул руку в карман, выгреб оттуда мелочь и стал считать ее под взглядом Хромого. Пару раз монеты падали на утоптанный снег, и тогда Хромой наклонялся, подбирал их и, матерясь, отдавал Ваське.

С грехом пополам они подбили итог: тридцать один рубль и двадцать восемь копеек. Вместе с деньгами Хромого это за сотню, и это значит, что можно поесть и выпить. Сегодня праздник. Без него как? А потом опять будет плохо, да и хрен с ним.

Сразу стало теплей. Это всегда так, когда есть деньги на водку. А еще теплей, когда ее пьешь.

Они шли к трехэтажному дому в двух кварталах отсюда. Там продавали водку в квартире на первом. Бывало, травились, блевали, но не дохли и ладно. Чтоб не травиться, бери в вино-водочном, а там те же пол-литра в два раза дороже.

Они подошли к дому.

Здесь все надо делать по правилам, иначе не купишь.

Подходишь к железной двери, звонишь два раза коротко и один раз длинно, ждешь, пока твою рожу рассмотрят в глазок, потом дверь открывается на цепочке, просовываешь руку с бабками, дверь закрывается. Ждешь. Дверь открывается. Высовывается рука с водкой, берешь ее – и на улицу. В подъезде нельзя пить. И нельзя ссать. Менты уже накатывали на хату, и были разборки. Сначала лавку прикрыли, а потом снова открыли. Главное, чтобы совсем не закрыли, а то придется ходить туда, где дороже и хуже.

Они купили водку и вышли.

Они обошли дом, пролезли в дырку в заборе, прошли по глухим дворам, где от них шарахались местные жители-тени; не стали рыться в контейнерах с мусором (зачем, когда есть деньги?) и в конце концов вышли на Красный проспект. Здесь светло даже ночью, много людей, поэтому надо все делать быстро и сразу обратно во двор, где спокойней. В кармане шубы – водка. Ее надо держать рукой, чтобы не вывалилась. Она булькает. Тепло от нее. Скорее бы уж, скорей.

Они шли к мясному ларьку.

На нем бычья морда с кольцом. А в окне жирное рыло тетки. Тетка смотрит на них злобно, но колбасу им продаст. Всегда смотрит и продает.

Порежь ее ломтиками, будь человеком.

Тетка скривилась, но ломтиками порезала.

В соседнем ларьке они купили полбулки хлеба, а у остановки – два пластиковых стаканчика. Можно было с одним, но сегодня в честь праздника два.

Вернувшись во двор, они нашли уголок потемней и на заснеженной лавке выпили все и съели.…

Глава 16

В четверг вечером они поссорились.

Добрые две недели они хотели сходить в кино на «Игры разума» с Расселом Кроу в главной роли, и все никак не складывалось: то одно, то другое. И вот наконец сложилось. Суббота, 19.30. В воскресенье утром Оля летит в командировку во Владик, но суббота свободна.

И —

вот вам здравствуйте.

После работы она сказала, что их пригласила на день рождения Наташа Крыленко. В субботу. К сожалению, кино переносится на следующий уик-энд.

С Крыленко Оля работала в поликлинике, а теперь та владела сетью аптек и звала в ресторан с большим ценником. Она могла себе это позволить и, кажется, была не прочь этим похвастаться. Справедливости ради надо сказать, что ее взлет не случился бы без мужчины. Был у нее в свое время любовник из мэрии, двух лет ей хватило, чтобы встать на ноги, после чего нужда в нем отпала.

Сейчас она наверстывала упущенное. Как она жила без машины? Как ездила в трамвае с простолюдинами? Что такое «Вдова Клико» – разве она знала? Сущий ад это был, а не жизнь. Многие живут так и не стремятся к лучшему. Нет, только бы не вернуться туда, не надо. Она всегда была оптимисткой, но порой было так себя жаль, что хоть вой. Серость. А где не серо, там пусто. Где взять столько оптимизма, чтобы выдержать? Грезишь день за днем, за ночью ночь и ничего не делаешь. Сколько таких грез так и не стало явью? Сколько их умерло? Чего не хватило? Силы? Упорства? Везения? Маленького, совсем ничтожного случая?

Теперь у нее новый мир. Она мечтала о нем. Но выдержит ли она его вес?

Они никогда не были подругами. Болтали, пили чай в ординаторской, бегали по магазинам, где больше смотрели, чем покупали, – а истинной дружбы не было. Когда Ольга ушла, то вообще стали видеться два раза в год – в дни рождения. Созванивались чуть чаще. Дальше слов о том, что надо бы встретиться, дело не шло. Обе в трудах и заботах. Это официальная версия. А если по-честному, то ни у кого нет желания, иначе давно бы нашли окна в плотных графиках и встретились. Вот и сегодня они всего лишь соблюли ритуал: Ольга поздравила (не без банальностей), а Наталья ее пригласила. Все это из светской вежливости, как по инерции. Ты поздравляешь, тебя приглашают, и ты не отказываешься. Интересно, вспомнила бы она о Крыленко, если бы не компьютер? И зачем приняла приглашение? Могла бы сказать, что не может.

Выслушав Ольгу (дело было на кухне), он помрачнел и не сказал ни слова. Сопровождаемый ее взглядом, он отвернулся и стал набирать воду в чайник.

Ей хотелось что-то услышать. Она не выдержала и обратилась к нему:

– Сережа, это трагедия?

Он не ответил. Он набирал воду в чайник.

– Не дуйся, – сказала она примирительно. – В следующие выходные сходим. Или можно в субботу утром.

– Как пионеры, – промолвило гранитное изваяние. Оно включило чайник и развернулось.

– А что в этом такого? – спросила Ольга.

– Так, ничего. Мелочи жизни.

– Нас пригласили.

– И?

– Надо было врать? Встречаемся с ней раз в год.

– И? – Он повторил свой короткий вопрос. – Подруги?

– Нет. Хорошие знакомые, – Она сделала над собой усилие, чтобы это выговорить. – Это меняет дело?

– Да.

– По-моему, нас не так часто приглашают на дни рождения? Да и с друзьями в последнее время как-то не очень. У тебя их много? Когда тебя в последний раз звали? Или ты? Может, опять заболеешь? Будет традиция.

Он промолчал. В прошлом году он якобы был болен, с температурой и кашлем, и не пошел к Крыленко.

– Сходили бы в воскресенье, но ты уезжаешь, – сказал он.

Она знала, что он это скажет.

– Ты забываешь о разнице во времени. Вылетаешь на Дальний Восток утром, а прилетаешь вечером. Давай конструктивно, – сказала она. – В субботу утром или на следующей неделе?

– Давай скажем ей вежливо, что не можем. Если честно, тебе это надо?

– Да. Мне это надо.

– Наташа базарная баба, которая стала богатой. Никогда не поверю, что тебе интересно с ней.