Бездна
Шрифт:
СЕЙЧАС?
Следом вошли еще двое, в гражданском.
Нет. Это всего лишь проблемы. Большие проблемы.
– Налоговая полиция. Капитан Алексеев. – Один из гражданских выставил вперед раскрытую красную книжицу.
– Старший налоговый инспектор Травкин, – второй тоже достал удостоверение. – Ольга Владимировна Зимина?
– Я.
Ей уже не было страшно. Перебоялась.
– Что случилось? – спросила она.
– Пока ничего. – Старший налоговый инспектор Травкин, коренастый владелец прокуренных висячих усов и несвежего мешковатого пиджака, раскрыл кожаную папку.
– А сейчас, Ольга Владимировна, – продолжил он, – мы вручим вам решение о проведении выездной налоговой проверки, и, соответственно, начнется проверка Общества с ограниченной ответственностью «Хронограф» за период одна тысяча девятьсот девяносто восьмой тире две тысячи первый год. Проверка будет проходить с привлечением сотрудников налоговой полиции. Ознакомьтесь и распишитесь. Можете снять себе копию.
– Минутку.
Она пробежалась взглядом по тексту.
– Зачем это шоу? Объясните, пожалуйста.
Она говорила жестко и смотрела мужчинам в глаза.
– Ольга Владимировна, это не шоу, – ей ответил подтянутый гладковыбритый капитан. – Мы с вами не в театре. Повода для веселья нет. Сейчас мы начнем выемку документов.
– Слава, нам нужны понятые, – он обратился к одному из камуфлированных амбалов. – Только повежливей.
– Есть! – ответила маска.
Поправив на плече ремень «Калашникова», полицейский вышел. Тяжелые армейские ботинки протопали по итальянскому паркету из массива дуба.
Инспектор Травкин вручил ей постановление о выемке:
– Ольга Владимировна, у нас есть основания полагать, что некоторые документы могут быть уничтожены, сокрыты или исправлены, поэтому мы проведем их изъятие. В течение пяти дней вам будут предоставлены заверенные копии.
Он говорил резко, отрывисто. Он как будто зачитывал Налоговый кодекс и при этом не смотрел ей в глаза. У нее сложилось впечатление, что он состоит из комплексов и пытается скрыть их под маской облеченного властью человека. У этого инспектора-бюрократа наверняка проблемы с женщинами, да и вообще не складывается общение с людьми. Он отыгрывается на других за собственную несостоятельность.
Ольга хотела взять телефон, но капитан остановил ее жестом.
– Ольга Владимировна, я попросил бы вас воздержаться от звонков, – сказал он. – Давайте лучше пригласим главного бухгалтера, придут понятые, и начнем выемку.
– Тогда нам в большую комнату. Все документы и главный бухгалтер там. – Она встала и сделала шаг вперед.
Путь ей преградил «физик». Встав перед дверным проемом и почти целиком закрыв его своей огромной фигурой, он не сводил с нее взгляда из прорези черной маски. Он смотрел на нее, и она видела маленький насмешливый огонек в его взгляде. «Что теперь будешь делать, крошка?» – словно спрашивал он.
Алексеев молча ему кивнул: пропусти.
Человек-гора освободил проем, и все трое: Ольга, Алексеев и инспектор Травкин, – прошли в общую комнату. Здесь на входе стоял еще один камуфлированный здоровяк, а третий держал под контролем вход в офис.
Сколько их тут? Маски-шоу. Цирк.
Она увидела взволнованные взгляды сотрудников.
– Это всего лишь налоговая проверка, – сказала она. – Просто товарищи проверяющие немного переборщили.
Капитан ухмыльнулся.
Ольга
– Таня, у нас проверка за три года, за девяносто восьмой – две тысячи первый. Господа хотят взять документы с собой. Надо им помочь, иначе они применят к нам грубую физическую силу.
Она издевается. Капитана покоробило, а усатый инспектор резко прочистил горло.
Раскрасневшаяся от волнения, Таня смотрела на них.
Тем временем капитан окинул комнату цепким профессиональным взглядом.
– Все документы здесь или есть где-то еще?
Он кивком показал на шкафы со стеклянными дверцами, за спиной Тани.
– Еще есть в соседней комнате.
– А в кабинете?
– Нет.
Пристальный взгляд в глаза. Просвечивание рентгеном.
«Если все перевернете вверх дном, зачем спрашиваете»? – подумала Ольга.
Через пару минут пришли понятые (сотрудники из соседнего офиса, у которых, судя по выражению их лиц, это были не самые приятные мгновения их жизни) и – началось.
Ольга лично за всем следила, а между тем анализировала ситуацию.
Во-первых, чем грозит эта проверка? Учитывая, что часть оборотов идет мимо кассы (как у всех), а на компьютерах хранится специфическая информация, будет плохо, если их заберут. Но о компьютерах речь пока не идет, а с документами все в порядке. В сейфе лежат сто тысяч рублей, но это мелочи: если что это личные деньги. А вот в банковскую ячейку им не попасть: она оформлена на нее. Там много чего интересного: деньги, печати, разные документы.
Во-вторых, кто заказчик спектакля? Разве обычные налоговые проверки так проводятся? Конкуренты подсуетились? Рейдеры?
Выемка длилась пять часов. Все устали, с обеих сторон. Когда все закончилось, капитан подошел к Ольге:
– До скорой встречи. Рад был познакомиться.
– Не могу сказать то же самое о себе.
– Что же вы так? У каждого своя работа: вы платите налоги, мы их собираем. Мы же не злые, – он ухмыльнулся, – просто работа у нас такая.
– Сражаетесь с чудовищами?
– Что?
– Ничего, не берите в голову.
Она постаралась вложить в улыбку все чувства, что испытывала в данный момент.
– Прекрасная леди почитывает Ницше? – вдруг спросил Алексеев.
Она подняла брови:
– Интересуетесь?
– Знаете сказку – «Красавица и чудовище»? Это про нас с вами. – Он смотрел на нее с прищуром. – Вам не страшно?
– А вы сами как думаете?
– Думаю, что пока нет.
– Зачем тогда спрашиваете?
– Приятно общаться с красивой женщиной. В общем, до скорого. Я не прощаюсь.
К ним подошел Травкин. От него несло куревом, прогорклым потом и еще чем-то кислым. Изо рта разило как из помойки.
– Едем? – сказал он капитану, не глядя на Ольгу.
– Да.
– Только не забывайте, пожалуйста, что есть закон, – сказала Ольга. – Не преступайте его, а то как бы чего не вышло.
Ух ты, черт! Она угрожает!
– Конечно, конечно, – сказал капитан с ухмылкой.
– Тогда удачи.
Она прошла мимо них, вошла в кабинет и первым делом взяла мобильный. Она набрала номер Красина.
– Оля, привет! – его голос звучал на фоне уличного шума. Геннадий был в командировке в Москве.
– Привет. У меня не очень хорошие новости.
– Что случилось?
– Налоговая проверка. С маски-шоу. Забрали доки за три года.
– Полиция? – спросил он после паузы.
– Налоговая инспекция и полиция.
– Что с компьютерами?
– Компьютеры не забрали.
– Слава Богу. Тогда все не так уж плохо. Лишнюю информацию удалите, перепишите на жесткий диск и отнесите в банк. Какие будут соображения?
– Думаю, нас заказали.
– Барышников?
– Или рейдеры.
– На Барышникова это похоже. От слов перешел к делу. Я удивляюсь, как эта сволочь в мэрии оказалась, да еще начальником управления. Ладно, Оля, мало приятного, но не смертельно. Послезавтра вернусь, и разберемся. Я еще отсюда кое-кому звякну, попробую что-нибудь разузнать. Помнишь фамилии добрых молодцев?
– Капитан Алексеев и инспектор Травкин.
– Спасибо. Алексеев и Травкин. Запомню.
– Как твои-то дела?
– Слава Богу, договорились. Сейчас такое время, когда надо ковать железо, пока горячо.
– Берете кредит?
– Да.
– Поздравляю!
– Спасибо. В остальном все нормально?
– Да.
– Не волнуйся. Еще извиняться придут, вот увидишь. И на Барышникова управу найдем. Сколько народу-то было? Полк?
– Четверо с автоматами и эта парочка.
– Дармоеды. Лучше б бандитов ловили. Ты им все высказала?
– Да.
– С боевым крещением тебя.
– Спасибо.
– Звони, если что. И постарайся расслабиться.
– Я постараюсь.
– Точно?
– Да.
– Тогда до связи.
– Пока.
Отбой.
Она обошла стол и села в кресло. Схлынувшее напряжение оставило после себя безжизненную сухую равнину с трещинами, и с ним ушли силы. Все это время она держалась на адреналине, на эмоциях, и сейчас чувствовала, как ее размазывает по креслу и как внутри становится пусто. Еще три часа до конца рабочего дня. Это так долго.
Не расклеивайся. Тебя ждут, все хотят видеть своего лидера. Как бы ты себя ни чувствовала, ты должна выйти к ним и сказать правильные слова. Ты должна помочь им. А они, в свою очередь, помогут тебе.Глава 3
Ее рабочий день продлился до половины восьмого. У нее открылось второе дыхание, и она переделала кучу дел, в том числе те, что откладывала не один день. Например, навела порядок на столе и в шкафу. Это была компенсация за первую половину дня.
Когда она приехала домой, ее ждал там приятный сюрприз.
Сережа сделал уборку в квартире.
Невероятно. Что это с ним? И где он сам?
Она прошла в зал и —
Бог мой!
Здесь цветы.
Розовые розы.
А над ними улыбка Сережи:
– С праздником!Букет у нее в руках. Его губы касаются ее щеки.
– Представляешь – забыла! – сказала она со счастливой улыбкой.
– А я нет. С шестилетием тебя. В связи с этим у меня к тебе есть вопрос.
– Какой?
– У тебя было в порядке вещей ложиться с мужчиной в постель в день знакомства?
– Нет. Это было только с тобой.
– Правда?
– Да. Я перед этим тысячу лет голого мужика не видела. И еще скажи, пожалуйста, кто подливал мне весь вечер, а потом как бы случайно положил мне руку чуть ниже талии?
Он улыбнулся:
– Я знал, что мы созданы друг для друга.
– Тебе подсказало сердце?
– Оно самое.
– А по-моему, что-что другое.
Она вдохнула аромат роз:
– Я пьянею, держите меня!
– Не торопись. У меня для тебя еще кое-что есть.
Они прошли на кухню.
– Открой духовку, – сказал он с довольным и одновременно загадочным видом.
Заинтригованная, она открыла дверцу, наклонилась, заглядывая в пышущее жаром нутро электропечи, и – о, чудо! – выдохнула.
Это гусь!
На отдельном противне – запеченный золотистый картофель.
– Ух ты!
– Он фарширован яблоками.
– Ты гений!
– Я только учусь. По твоему запылившемуся гроссбуху.
Он кивнул на подоконник. Там лежала поваренная книга размером с Большую Советскую энциклопедию.
– Дай-ка я тебя поцелую! А что будем пить?
– Красное сухое из Грузии.
– «Саперави»?
– Да.
– Обожаю! – с придыханием сказала она. – Но тебя больше. Как, кстати, насчет легкого секса? – она игриво скользнула пальцами по его шее.
– Секс у нас при свечах.
– Ладно, мне это нравится. Сначала покушаем и наберемся сил. Я приму душ, переоденусь, а ты, пожалуйста, не скучай, ладно?
– Я открою вино и порежу гуся. Все будет сделано, госпожа, – сказал он на восточный манер. – Свет вашей красоты затмевает солнце и ослепляет мои глаза.
Она рассмеялась:
– Это откуда?
– Это из сердца.
– Я польщена, мой принц. А теперь, с вашего позволения, я удалюсь.
Она прошла в спальню, оттуда в ванную, приняла душ и потом, завернутая в полотенце как куколка, встала перед нелегким выбором.
Что надеть?
Женщине непросто ответить на этот вопрос.
Ладно, пусть это будет светло-серое платье в обтяжку, которое надевала в мае на именины Наташи. Это очень красивое платье, но требовательное к фигуре: в нем слегка выступает животик. Пора в тренажерный зал, где не была три недели.
Ай да Сережа! Пока ее не было, он накрыл на стол.
Салат из свежих овощей, салат с тунцом, фруктовое ассорти, торт, – а в центре гусь и рубиновое вино.
Они сели за стол.
Они никуда не спешили. У них не было важных дел. Это было их время, которое они не отдали безумному миру, съедающему их жизнь по кусочкам. Ольга думала о том, что она скачет как зашоренная лошадь под ударами собственного кнута: не видя дороги, вся в мыле, – и едва успевает считать пролетающие мимо верстовые столбы. Это ее годы. Она не остановится, не отдохнет. Чувство долга всегда с ней и подстегивает ее: «Что расселась? Вперед»!
Сейчас она расслаблена и ей хорошо. Хмельная волна уносит прочь от того, что случилось сегодня. Мы все равно победим. Иначе и быть не может.
Когда стемнело, они зажгли свечи.
Отражаясь в глазах и в стекле бокалов, колеблющееся желтое пламя рассеивало темноту и превращало ее в полумрак, в котором они были одни. Только он и она, никого больше. Растекшись по углам, тени лежали там. В гранатовом цвете вина мерцало желание.
Они допили одну бутылку и открыли вторую. Потом по программе у них были секс и чай. Именно в такой последовательности. Как в старые добрые времена. После секса торт был особенно вкусным, и она позволила себе съесть две порции.
Сегодня можно. Сегодня особенный день.Они легли спать в двенадцать.
Он устроился на боку поудобней, только успел сказать «Спокойной ночи» и сразу выключился, а она не могла уснуть. Столько всего случилось сегодня, столько было эмоций с разными знаками, что сон не шел. Даже намека на него не было. Она лежала, смотрела в ночь и, прислушиваясь к ровному дыханию мужа, думала.
«Хорошо, что я не сказала ему о проверке. Зачем его тревожить, тем более в такой день? Все будет хорошо. Выживем. Скажу ему завтра. А послезавтра приедет Гена».Глава 4
Он смотрел на братьев.
Они здоровые и злые.
Без разговоров бьют сразу по роже. Никого они не боятся, даже ментов, так как отстегивают им, чтобы не лезли. Братья каждый день приходят сюда за бабками, если только не пьяные в хлам. Сломать бы им шею, да только кто сможет? Все здесь дохлые, да и кому это надо? Если не будет их, то будут другие, кто хуже. Всегда кто-то есть, где бабки.
Они здесь пять лет. Или шесть. Они пришли, свернули Ашоту нос, и больше его тут не видели. Они стали главные. По одному не ходят, только по двое. Звери. Их не обманешь. Если один раз прокатит, то на второй раз точно завалят. Было уже такое в натуре. Вот и выкладываешь им бабки, если даже последние, когда плохой день. А что? Послать? Такие уже были, и где? Кто-то еще откажется? Главный тут тот, у кого сила, то есть Пашка и Костя. Руки у них как кувалды, и как навалят тебе – привет. А если погонят, то крышка. Просто так никуда не сунешься, все занято и не пускают.
Вот и они. Козлы однояйцевые.
– Тридцатник! – хрипло сказал Костя.
Хромой снял варежку и вынул из внутреннего кармана шубы две десятки и мелочь. Он заранее складывал их отдельно, чтобы сразу отдать и не показывать, сколько есть. Если увидят, то могут забрать все, такое уже было, правда с другими.
Костя сунул деньги в карман и осклабился:
– Пятерка тебе, считаешь правильно. В шараге учился?
Он гыгнул, а следом за ним осклабился брат:
– Бухгалтер!
Харкнув, они растерли плевки ободранными ботами, и пошли дальше, к Ваське.
Вот бы им сзади ломом с размаху. Чтоб насмерть, так как другого раза не будет. Если не ты, то тебя.
Это еще нормально здесь. Степка-афганец такое трындит про Питер! Там много чего с ним случилось, и он только про это несет, сначала его слушали, а потом всех достало. Одно и то же по кругу. Про то, как родственники пристроили его в дом инвалидов, продали его квартиру, и как приехали потом к нему двое в костюмах и с галстуками, мать их вежливые, и грузили его: поехали мол с нами, есть работа на заводе для инвалидов, дается общага и бабки. Если захочешь, вернешься. Что здесь-то делать? В общем, сманили они его и поехал как был, даже без паспорта. Поехали они на автобусе в Питер из того города, где он жил. Три часа ехали. Там были все инвалиды: безрукие-безногие, а один был слепой. Как приехали, так подумали, что их в общагу везут, к заводу, хотели жрать и спрашивали, а вместо этого их на какую-то хату выгрузили. Там у них забрали ксивы, у кого были, а одному дали по морде, так как уперся и стал пугать их ментовкой. Потом пришел толстый цыган, который был главный, и сказал, что они будут работать на улице. Он серьезный был, с цепями и кольцами, и тоже в костюме. Сказал, что будут смотрящие, и если кто-то захочет сбежать, то прибьют. Жрать будут давать на хате, утром и вечером, а что дали тебе на улице, то не твое. Из слепого сделали афганца: надели ему медали и форму и даже какую-то ксиву дали. Чтобы глаза не мозолить, их меняли местами, то есть сегодня здесь, а завтра в другом месте. Народу было много. И старые были, и не очень. Человек двадцать было, если не больше, и все жили в той хате. Кормили их мало – чтоб только не сдохли; спали на полу на матрацах, а если бежали, то ловили и били по печени. Один раз забили до смерти, а другого продули в карты. Сами тоже мерли, а на их место сажали новых. У цыган была крыша в ментовке. Они продавали дурь, и их не трогали, так как делились. Один раз кто-то пальнул в ихнего главного, но не кончили гада, а только ранили. В другой раз афганца туфтового вычислили. Били его трое. Выдернули все железки из формы. Смотрящий зассал, не вступился, а то бы и ему ввалили. Еще случай был, что старик признал своего кореша, который был ряженый под ветерана и денег ему был должен, стал ему морду бить – еле разняли.
Степка никем не прикидывался. Афганцем его тут уж прозвали, как бы для смеху. Он свалил-таки, старый хрен, от цыгана. Смотрящий заснул, а он по-быстрому сбег. Ехал на электричках к своему брату, но не нашел его и стал жить на улице.
Здесь ведь не Питер. Здесь лучше.
Глава 5
В конце сентября он решил показать свой неоконченный труд своему первому читателю.
Лене Стрельцовой.
Надо сказать, у него были сложные отношения со своим творчеством.
С одной стороны, ему нравилось быть писателем. Порой он не мог остановиться до глубокой ночи, корпел, правил, и за последние месяцы его книга существенно продвинулась вперед. Стихи были детской забавой, к ним он никогда не относился серьезно (во всяком случае, так ему нынче казалось), а роман – это по-взрослому. Он Создатель. Он Бог. Конечно, трудно быть Богом, но и приятно. Чувствуя ответственность за созданный мир, ты не хочешь его гибели. Стоит схалтурить, расслабиться, и получается не реальность, а ее искусственное подобие. Понравилось бы тебе говорить на языке примитивного чтива или делать что-то надуманное и неестественное?
С другой стороны, он не был уверен в качестве результата и, признаться честно, стеснялся своего хобби. Он никому не рассказывал о нем, словно это было нечто постыдное, и долго раздумывал, стоит ли показывать кому-то рукопись, тем более не оконченную. Иной раз он был почти готов сделать последний шаг, но что-то его останавливало.
Наконец он решился.
Это будет сегодня. Сегодня он покажет рукопись Лене.
Почему ей? Потому что он пока не готов поделиться с Олей этим секретом. Возможно, она не поймет его и посчитает его занятие чудачеством и графоманией. Конечно, она не скажет это вслух, чтобы его не обидеть, но подумает. А Лена поймет, Лена другая. Она с интересом прочтет и поделится с ним своим мнением, которому он доверяет. Он готов к критике. Если что-то не так, она что-нибудь посоветует.
Сегодня он сделает шаг в бездну, чтобы сразиться там с одним из своих многочисленных демонов.
Первую попытку он сделал на перемене между вторым и третьим уроком.
Сминая влажными пальцами потрепанную темно-синюю тетрадь, он разговаривал с Леной, все собирался с духом, но –
не собрался. Прозвенел звонок на урок.Вторую попытку он сделал после уроков, когда они шли по скверу.
Он открыл портфель на ходу и вынул тетрадь.
Усилием воли отрезав себе путь к отступлению, он протянул ее Лене:
– Посмотри, пожалуйста, на досуге. Мне было бы интересно услышать твое мнение.
Несколько дней назад они перешли на ты. Это было событие, которого они оба так долго ждали.
После секундной заминки взяв тетрадь, она открыла ее и пробежалась взглядом по первой странице:
– Что это?
– Проба пера.
Его уши пылали огнем.
– Классно! «Бремя гения». О чем это?
– О многом. – От волнения он говорил с хрипотцой.
– Я вся в предвкушении. Не представляешь! – Она обрадовалась как-то по-детски искренне и смотрела на него с восхищением. – Я не буду тебя допрашивать, давай прочитаю, осмыслю и поделюсь впечатлениями. Ладно?
– Да.
Она положила тетрадь в сумку.
– Смотрела вчера «Человек дождя»?
Анализируя свое теперешнее состояние, он чувствовал, что ему стало легче. Словно гора с плеч.
– Вчера нет. А так конечно. Много раз.
– Классный фильм.
– Да.
– Я когда смотрел, подумал о том, что, может быть, такие люди счастливее нас. Они живут в своей реальности и не видят того безобразия, что творится вокруг.
– У них свои страхи. Я бы им не завидовала.
– Разум – это в каком-то смысле зло, не находишь?
– Думаешь, быть растением или животным лучше, чем человеком?
– Иногда мне так кажется. Но я знаю, что такие понятия, как «хуже» или «лучше» – это продукт нашего разума. Важен только закон выживания. Только он один определяет, что хорошо, а что плохо. Хорошо все то, что решила природа. Если бы я не родился, я бы не знал, что я могу быть, а если родился, то я не могу быть чем-то или кем-то другим. Так что нет ни малейшего смысла тратить время на оплакивание своей доли.
Елена улыбнулась:
– Я рада, что я человек. Мне нравится, что у меня есть выбор, которого нет у животных. Но одновременно есть ответственность за него.
– Я думаю, это иллюзия.
– Что?
– Выбор. Мы ничего не выбираем. Поэтому нет и ответственности. Есть иллюзия наличия субъекта, который… как бы это сказать… отделен от своего решения, от своего действия. Словно он принимает решение. Словно он действует. А на самом деле это единое целое: он и его решение, он и его действие, и нельзя отделить одно от другого. Нет исходной точки приложения силы. Всегда есть только один путь. Это не моя мысль. Это сказал Ницше, а до него – Шопенгауэр. В этом вопросе они сходились во взглядах, а отличие от некоторых других.
– Дай-ка угадаю: Ницше твой любимый философ?
– Он мне ближе. Если без крайностей.
– Ты правда считаешь, что все заранее запрограммировано?
– Я думаю, человеческая воля – это всего лишь слово. В каждом конкретном случае нашу реакцию можно было бы просчитать, если бы мы могли учитывать в наших моделях огромное количество факторов и были бы на ты с ДНК. В умных книжках написано, что человек, в отличие от животного, якобы способен обдуманно реагировать на тот или иной раздражитель, у него есть временной интервал для принятия решения. Не обязательно, мол, реагировать мгновенно, если только речь не идет об инстинкте. К примеру, есть возможность сдержаться и не вспылить. Но, по-моему, это иллюзия, что мы направляем нашу реакцию усилием воли. То есть вытаскиваем себя за волосы как барон Мюнхгаузен. То же самое относится к выбору. Может, нам только кажется, что мы выбираем, а на самом деле мы уже выбрали?
– В таком случае наша жизнь как бы не зависит от нас.
– Тебя это расстраивает или пугает?
– Немного не по себе, знаешь ли.
– Это нормально. Если ты не способен получить Нобелевскую премию – не получишь. Если не можешь быть революционером или философом – не будешь. Так называемая воля здесь не при чем. Равно как и судьба как нечто внешнее, как воля Бога, если хочешь. В общеупотребительном смысле этого слова это фикция. Судьба – это не внешняя сила, а внутренняя. То, на что ты способен, ты как воля. Это твоя самость, как сказал бы Юнг. Ты не сделаешь больше, чем можешь. И меньше – тоже.
– Я тоже не верю в судьбу. Но как относиться к случайностям, к стечениям обстоятельств, от которых столько зависит?
– Возможно, они не меняют общего курса и ты оказываешься там же, куда пришел бы другими путями. Просто ты не знаешь об этом и тебе кажется, что какие-то события в твоей жизни сильно на нее повлияли. Главное – это твоя воля, то есть ты сам. Ты будешь там, где должен быть. Где можешь быть.
– Из головы вылезают опилки, – улыбнулась Елена. – Во что же ты веришь?
– В человека. В природу. Каждый человек – это целый мир. Когда он рождается, то мир рождается для него и внутри него, а когда умирает – мир исчезает. Он проживает свое мгновение, свою жизнь, и кроме нее у него ничего нет. Наша жизнь единственно реальна для нас, и она часть природы, явление ее воли. Когда мы умрем – а все мы умрем – останется то, что было до нас и будет после. Мы об этом уже не узнаем, но это неважно. Мы выполним свое предназначение согласно воле природы и исчезнем как индивиды, но жизнь продолжится, взяв от нас и от миллиардов других. В этом ее цель. Поэтому надо верить в человека и в то, частью чего он является. Во всяком случае, это лучшее, что приходит мне в голову.
– Иногда я жалею, что не верю в загробную жизнь. Не хочется просто так исчезать. Это страшно.
– Знаешь, почему страшно? Это в тебе говорит инстинкт. Может, когда ты состаришься, смерть не будет тебя пугать. Она вообще не страшная, если задуматься. Когда ты спишь и не видишь сны, тебя нет. И мира тоже нет. То же самое будет, когда ты умрешь. Раз – и все. Словно тебя выключили. Ты даже не почувствуешь этот миг. Поэтому нет смысла бояться смерти. Кто-то из древних сказал, что мы со смертью не встречаемся: когда есть мы, нет ее, а когда есть она, нет нас. Жить надо в этой жизни, причем с ясным пониманием того, что когда она кончится, тебя не будет. Нигде. И никогда. Если ты хочешь остаться, ты должен сделать что-то такое, что сохранит твой дух. Обзавестись потомством. Или написать книгу. – В этом месте он усмехнулся. – Можно успокаивать себя и тем, что ты часть природы и в твоей смерти нет ничего особенного: смерть и рождение – это ее рутина, где жизнь индивида, кем бы он ни был, малого стоит и где имеет значение род. Но это плохое лекарство от страха смерти. Мы индивидуалисты, мы хотим жить, мы не готовы смириться с тем, кто мы есть в планах природы.
– Кстати, не факт, что тот, кто верит в загробную жизнь, меньше боится смерти, – продолжил он. – Он знает, что на Страшном суде спросят с него за грешки по десяти пунктам и попадание в рай не гарантировано. Вот и трясется он всю жизнь и стыдится своей якобы греховной натуры. Он даже построит храм, чтобы задобрить Бога. Но когда придет час смерти, ему все равно будет не по себе. Так-то. А с чего начали, помнишь?
– С разума.
– Видишь, для чего мы его используем. Мы ищем ответы на вопросы, на которые нет однозначных ответов. И какой бы ответ мы ни нашли, мы не будем уверены в том, что он правильный. Если уверены, значит, просто не видим того, что не вписывается в нашу теорию. Мир слишком сложен. Даже агностицизм в этом смысле не исключение. Это та же теория. Отрицанием не прикроешься. Тот, кто проповедует его как истину, противоречит себе.
– Получается, философия бессмысленна? Зачем тратить на нее время?
– А искусство? Нет, здесь не все так просто. Для чего-то природе нужно, чтобы были философы и художники. К сожалению, философии больше нет. Она заспиртована в банке и нет ничего свежего. Ее время ушло. Все уже сказано раньше и почти все оспорено. Нынче время безверия и апатии. Люди дезориентированы. Юнг выразил это очень точно и образно. Он сказал, цитирую, что ни религии, ни многочисленные философии не дают сегодня того мощного воодушевляющего идеала, который обеспечил бы нам безопасность перед лицом современного мира.
– По-моему, философия помогает разобраться в себе. Как психология.
– Я бы сказал – покопаться. С чем-чем, а с этим проблем нет. Но если мы честно стараемся и есть ощущение, что получается, это во многом иллюзия. В нашем сознании мы как бы раздваиваемся: на того, кто оценивает, и того, кого оценивают, и сравниваем себя с эталоном, с идеальным третьим я. С одной стороны, мы всегда будем видеть разницу между ним и собой, если только мы не больны, а с другой, это раздвоение не есть разделение. Я – это я. Это единое целое. Единое сознание и бессознательное. Единое мировоззрение. О какой объективной оценке можно здесь говорить? Это все равно, что взять линейку и с помощью нее проверить корректность делений на ней же. Как правило, все заканчивается тем, что мы находим оправдание тому, почему мы такие, какие мы есть, даже если знаем, что до идеала нам далеко.
– Если сильно постараться, можно увидеть свои недостатки и попробовать измениться. Я, например, стараюсь. Честно-честно! И понемногу меняюсь.
– Это незначительные и очень медленные изменения. Для серьезных и быстрых нужна какая-то встряска. Да и есть ли они – изменения? Помнишь, мы говорили о воле и о судьбе? По-моему, здесь то же самое. Мы не станем кем-то, кем не можем стать. А если совсем точно – мы не меняемся. Просто наружу выходит то, что было внутри. Мы варимся в собственном соку. Из своей кастрюли мы можем вытащить только то, что в ней уже есть.
– Не находишь, что эта теория удобна, чтобы оправдывать бездеятельность? Она расслабляет. Зачем к чему-то стремиться, стараться, если от тебя ничего не зависит и все равно все будет так, как будет? Нет стимула.
– Я бы мог сказать, что от нас зависит, сможем ли мы открыть себя. Но в таком случае мы снова вернемся к понятию воли. Поэтому если до конца придерживаться моей так называемой теории, то – да, от нас ничего не зависит в том смысле, что все уже есть в нас: наши желания, наши реакции, наше развитие. Улыбаешься? Правильно. Это просто теория. И я не фанатик.
– По-моему, все великие открытия и реформы – дело рук фанатиков. Так что быть фанатиком не так уж и плохо.
– Как насчет нацизма и социализма? По большому счету разница только в идеях, а фанатики все одинаковы. Их не мучают угрызения совести. Они уверены в своих целях и методах. Жертвы их не смущают. А я не фанатик своей теории. Может, через несколько лет я буду думать иначе. Десять лет назад я вообще верил в Бога.
– То есть ты изменился?
Он смотрела на него с хитрецой.
– Если смотреть извне и во временной перспективе, то как бы да, но на самом деле, как Сергей Иванович Грачев, я все тот же. Все это уже было или – могло быть. Кастрюля та же.
– Надо это обдумать.
– Над своей теорией тоже подумай.
– Над какой?
– У каждого есть теория.
– Я подумаю, ладно.
Она улыбнулась.
Он улыбнулся в ответ.
Слава Богу, он это сделал. Сегодня особенный день, который он никогда не забудет.
Сегодня он победил страшного демона.
«Значит, я мог это сделать. Если бы не мог, то не сделал бы. Что я могу ЕЩЕ?»
…
Прошло два дня.
При каждой встрече она загадочно, со значением смотрела на него – словно открывая его для себя заново – но не заговаривала о книге, а он, замечая ее взгляды, ничего не спрашивал. Он боялся спрашивать, оправдывая себя тем, что будет лучше, если она сначала прочтет все от корки до корки и только после этого поделится с ним своим мнением. Он уверил себя в том, что так будет правильней.
Был вечер, и было утро – день третий.
Она вошла в его класс между уроками, с улыбкой протягивая ему тетрадь:
– Мне очень понравилось. Как насчет продолжения?
Он засмущался и покраснел.
– Я постараюсь.
– Не оставляй читателя на полпути. – Сделав паузу, она продолжила уже другим, более серьезным тоном: – Сережа, откуда это? Твои мысли, герои – все это?
– Я просто пишу, – сказал он, пожимая плечами. – Приходит мысль – я ее записываю, подбираю слова. Ничего особенного.
– По-твоему, писать книгу – ничего особенного? Я, например, не пишу. И я не знала никого до недавнего времени, кто бы писал.
– Ощущение, что занимаешься чем-то особенным, быстро проходит. Это становится частью жизни.
– А мне как простому обывателю очень интересно, как ты работаешь. Как придумываешь сюжет и героев.
Что ответить на этот вопрос? Он и сам толком не знает. К тому же трудно собраться, когда Лена так близко: он чувствует запах ее духов, и видит, как бьется на шее жилка, и не может найти слова.
– Хороший вопрос… – Он помолчал. – Я думаю, это из подсознания. Из внутреннего космоса. Начинаешь с одного, а заканчиваешь другим. Нет заранее спланированных дорог, есть направления. Это как у Пушкина, помнишь:
«… И даль свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Еще не ясно различал»?
Он замолчал.
– Ты хорошо рассказываешь, – подбодрила она его.
– Одним словом, я не стремлюсь к продумыванию детального плана, я не апологет тургеневского метода. Это скучно. В жизни все не так, не по плану. Можно ожидать всего чего угодно. Что касается героев… Они у меня как мозаика: от одного взял одно, от другого – другое. Что-то усиливаю, что-то ослабляю, что-то дописываю, иногда даже не отдаю себе отчет в том, почему тот или иной вышел таким. Главное, чтобы он был реален. Когда я чувствую, что фальшивлю, то переписываю, и, бывает, не раз. Самое трудное – это диалоги. Диалог должен звучать как естественная живая речь, без искусственности. Я для себя выбрал такой подход: пишу, на недельку откладываю, а потом перечитываю и редактирую. Бывает, по свежему кажется, что нормально, а когда через неделю читаешь – мама родная.
Он смотрел ей в глаза.
Они такие близкие. Такие теплые.
Они улыбаются.
– Мне кажется, я кое-кого узнала, когда читала.
– Кого же?
– Галину Тимофеевну и Анну Эдуардовну. И тебя. Тебя там много..
– Тебе правда понравилось?
– Да. Ты сомневаешься?
– Иногда мне кажется, что это продукция сомнительного качества.
– Тебе кажется. Кстати, если не возражаешь, я буду твоим рецензентом. – Она не переставала улыбаться. – Конечно, есть места, где можно еще подумать, подправить, но это все мелочи. Главное, не останавливайся.
– Спасибо. Мне бы твою уверенность. Хотя возможно это и к лучшему. Я не готовлюсь к всемирной славе, я хочу быть ближе к земле.
– Иногда мы боимся мечтать, так как нам страшно: зачем мечты, если этого все равно не будет и будет только боль от несбывшегося? Лучше мы останемся там, где стоим, так нам спокойней, надежней.
– Точно. Если человек не хотел и не получил, и не хочет до сих пор, то проблемы нет. Все у него хорошо. Хуже, когда он вдруг начинает страстно хотеть чего-то такого, чего никогда не хотел, или боялся хотеть, или такого, что годами откладывал на потом, и не получает этого, и чувствует, как уходит время, – это ужасно. Кстати, что такое мечта?
– Это желание.
– Вот. Человек – одно сплошное желание. Их не может не быть, их не было только у Будды, когда он стал просветленным. Вопрос лишь в масштабе. Желания, они же мечты – источник счастья и причина страдания. Это как день и ночь, как добро и зло, которые не могут быть друг без друга, это бытие в его целостности. Возможно, я и хочу стать известным писателем, я не сказал, что я не хочу этого, нет, я о другом: я не хочу считать себя Достоевским, когда пишу. Я надеюсь, у меня есть талант и хотел бы, чтобы у меня было больше, чем два читателя, но боюсь, как бы солнце будущей славы не ослепило меня сейчас. Тонкая грань, да? Я не отказываюсь от мысли о том, что, быть может, я пишу плохо и мое творчество никого не заинтересует. Она у меня для баланса. Для чувства реальности.
– Ты молодец. Извини, я бы с тобой с удовольствием поболтала, но мне надо в учительскую. У нас еще будет время все обсудить. У меня еще много вопросов.
– Могу я заранее подготовиться?
– Так будет неинтересно. Сережа, я убегаю, ориведерчи. Увидимся.
– Пока.
Он улыбнулся, а она улыбнулась в ответ.
Он сделал правильно, что показал ей рукопись. Но… Все так необычно. Неужели все это происходит в реальности? Как он отважился? Как нашел в себе силы на этот шаг? Ему казалось, что он уже никогда его не сделает.
Она сказала, что ей понравилось. Это правда? «Если даже так, – нашептывает дьяволенок сомнения, – это не значит, что книга хорошая, мнение Лены не объективно, она не литературный критик».
Спасибо тебе, мой ангел-хранитель. Спасибо за то, что в течение многих лет ты удерживаешь меня от притязаний на большее, чем я могу себе позволить. Ты оказываешься рядом со мной всякий раз, когда я мечтаю. Я ненавижу тебя, но не гоню тебя прочь, так как боюсь остаться один на один со своими желаниями.ДЗИ-ИИИИИИИИИИИИИИИНЬ!
Звонок на урок.
Седая бабуля в каморке жмет костистым артритным пальцем на кнопку.
Звук вкручивается прямо в мозг, его не остановишь, от него не сбежишь, он как безжалостная бор-машина, – и так помногу раз в день: месяц за месяцем, год за годом, десятилетие за десятилетием.
Однажды он услышит его в последний раз.Глава 6
Она избавлялась от лишних бумаг, имеющих свойство накапливаться и захватывать жилплощадь владельца. Держась группками, в кучках и стопках, они мешают ему, множатся, но до поры до времени это сходит им с рук, так как у него нет времени или ему лень. Только по достижении критической массы он начинает действовать, быстро и беспощадно. Дело спорится. Хищно лязгая зубьями, шредер требует пищи, в своем вечном, неутолимом голоде, и так приятно кормить его и чувствовать страсть, с которой он делает свое дело.