Бездна

– Это что – передвижения Нура?

– Да. Вот так я могу ежедневно узнавать, где он находится.

С минуту она грустно глядела на экран и наконец сказала, так жалобно, что на нее невозможно было сердиться:

– Ладно, не хочу надоедать тебе этим.

– Ты мне не надоедаешь. Но иногда я за тебя беспокоюсь.

Она опустила глаза. Хорошо, не буду настаивать, хватит с нас этих драм, я от них устал.

И я пошел в душ. Швырнул одежду в корзину для грязного белья. Когда я вернулся в гостиную, закутавшись в банный халат, такой же мягкий, каким я решил быть с ней, ее взгляд снова был мрачен.

– Почему ты сказал, что беспокоишься за меня?

Я сел рядом с ней:

– Да нет, я не беспокоюсь.

– Но ведь ты только что это сказал!

С ума сойти… мне никак не удавалось поспеть за этой бешеной свистопляской гормонов.

– Забудь, дорогая!

Она положила голову мне на плечо. Я сел поудобнее, полы моего халата разошлись. И вдруг Пас запустила туда руку, еще благоухавшую соком манго.

Так ко мне вернулась моя женщина. Теперь мне разрешалось спать с ней. За два месяца до родов она поехала со мной в Барселону. Мы пили коктейли на самом верху отеля W, построенного в форме паруса над морем [151] . Бармен в одежде цвета хаки орудовал длинными ножами. Для приготовления коктейлей он не резал фрукты, а грубо кромсал их. Сок стекал длинными сладкими струями на барную стойку причудливого дизайна. Над нашими головами золотился небосвод. Мы решили слетать на Майорку. Как Шопен и Жорж Санд. Как испанский король, который был ее идолом, несмотря на некоторые щекотливые проблемы, связанные с частной охотой в Африке. А оттуда – на Корсику, к нашему другу Анри, который пригласил пожить там у него. Он мог забрать нас с Майорки на своей яхте, но я по телефону отказался от его предложения из-за беременности Пас, однако она перезвонила ему и сказала, что согласна – яхта лучше, чем самолет. Делать нечего, я подчинился.

151

Один из самых роскошных отелей в Барселоне, спроектированный архитектором Рикардо Бофиллом и построенный на береговой линии. – Прим. перев.

Вспоминаю менее приятные дни, когда я беспокоился о ее нервах, о ее животе. Например, как-то вечером, во время потрясающе красивого заката в Баньяльбуфаре [152] . Мы сидели на террасе отеля, попивая коктейли и любуясь виноградниками, спускавшимися к морю. Пас на минуту вышла. За соседним столиком сидело семейство курортников – пара лет пятидесяти и их дочь, лет двадцати на вид. Они не разговаривали: и дочь, и родители уткнулись в свои смартфоны. Потом мать подошла к балюстраде, выходившей на море и виноградники, встала спиной к огненному шару, который тонул в море, и приняла «позу», а супруг сфотографировал ее, тогда как дочь, все так же молча, снимала отца, снимавшего ее мать. Я мысленно взмолился, чтобы Пас этого не увидела. Ничего страшного, конечно, не было, но любительские съемки вызывали у нее отвращение к себе самой. «Знаешь, сколько фото делается в мире за один день? – спросила она меня как-то утром, возле мыса Ферментор, где десятки зевак сбежались, чтобы запечатлеть на своих смартфонах только что разбившуюся машину. – Ну хотя бы приблизительно? Нет? Так вот, было подсчитано: десять миллионов!» – «Это ничего не значит, Пас, они просто хотят зафиксировать некий толчок или содрогание…» – «Нет, это-то и страшно. Они фиксируют содрогание, они фиксируют улыбку, ребенка, они фиксируют свою любовь… Фиксируют собственный взгляд. Как я. Сегодня фотографируют все кому не лень. Нет, пора мне с этим кончать!»

152

Баньяльбуфар – город на Майорке. – Прим. перев.

* * *

Мы плавали в корсиканских водах, стараясь избегать жгучих прикосновений медуз.

Анри прибыл за нами на своей яхте и забрал с Майорки. Я все еще вспоминаю ту минуту, когда красивые ноги Пас с ногтями, покрытыми лаком, ступили на пахнущую смолой палубу. И свой страх – как бы она не поскользнулась и не упала под тяжестью живота, как бы порыв ветра не унес ее за облака. Морской переход был спокойным, полным ленивой неги: ночи на якоре в укромных бухточках, мерный, убаюкивающий прибой, купание перед завтраком в прохладной воде, долгие бдения под звездным небом на носу яхты, когда Пас уже засыпала в каюте, утомленная солнечным жаром и купаниями в ласковом прозрачном море. Маленькое суденышко и большое блаженство.

Кожа, приятно горячая от солнца, глаза, полные света, играющего в волнах, желудок, ублаженный простой и вкусной пищей, приправленной оливковым маслом и добытой в священных глубинах нашей голубой планеты – сардинами с Сардинии, бонито из Бонифаччо.

У Анри был в Бонифаччо деревянный дом. Этот огненно-рыжий толстяк, жизнерадостный, наделенный богатым воображением, в свои пятьдесят лет чувствовал настоятельную необходимость всегда быть чем-то занятым. Колоноскопия, которую он перенес как величайшее унижение, еще и подстегнула его в этом плане: нужно жить на всю катушку! Сколько ему осталось – каких-нибудь двадцать лет? Его жена Каролина следила за тем, чтобы ежедневник мужа всегда был заполнен летними празднествами до отказа; она боялась увидеть, как Анри, оставшийся без дела, уныло, словно побитая собака, вылавливает из бассейна опавшие эвкалиптовые листья… По вечерам мы ужинали вместе. Вино, рыба, тарелки, освещенные красивыми фонариками, все это превращало наши беседы в веселый заговор. Мы развлекались вовсю. Приехал еще один гость, бывший рекламщик, – представительный, красивый, атлетически сложенный мужчина. Он жил в Швейцарии, но не из любви к горам. Продав свое агентство, он занялся разведением кофейных деревьев в Колумбии. Он часами разговаривал с Пас и даже попросил разрешения сфотографировать ее живот, против чего она совсем не возражала. Он утверждал, что никогда нельзя упускать из виду главное, и вообще был вполне приятный человек, хотя иногда выдавал фразы вроде: «Я слишком многое выиграл в жизни, проигрывая в ней».

– Какой он обаятельный, правда? – сказала мне Пас как-то вечером, лежа на постели и поглаживая живот, круглый, как шлем мотоциклиста.

Я стоял рядом, раздеваясь.

– Обаятельный? По-моему, ты преувеличиваешь.

Она приподнялась, опершись на локоть:

– Но ведь это потрясающе – вот так взять и перетряхнуть свою жизнь, разве нет?

Я ехидно ухмыльнулся:

– После того, как он выиграл в ней, проиграв ее?

– Мне очень нравится эта максима.

– Банальное клише.

Я стащил с себя брюки и повесил их на спинку деревянного стула, напомнившего мне стулья в моей нормандской школе.

– Мне кажется, что клише, это когда говорят: «Я проиграл свою жизнь, выигрывая ее», – возразила Пас.

– Ну, это слоган мая 68 года… [153]

– … который он перевернул с ног на голову, – уточнила она.

– И все же это банальный слоган, а не философия. Как и другие глупости того времени, типа «Под асфальтом находятся пляжи» или «Все есть политика». Ты заметила, что слово «слоган» употребляется и при демонстрациях, и в рекламе? Они все-таки нас одурачили, эти детишки 68-го, притворившись, будто борются с обществом потребления.

153

Речь идет о студенческой революции во Франции. – Прим. перев.

– А фраза «Нельзя влюбиться в темпы роста» – чем она плоха?

– Но я же не утверждаю, что среди них не было талантливых людей.

– Все равно, они тогда здорово позабавились.

– Проблема вот в чем: они хотели, чтобы это никогда не кончалось. В прессе полно таких штук. «Наслаждайтесь беспрепятственно до самого конца!»… Скоро они призовут к тому, чтобы наслаждаться, не слыша, – сказал я, направляясь в ванную.

Она засмеялась:

– Вот дурачок! А кстати, почему ты так любишь расхаживать голышом?

– Наследие моих немецких предков.

Она снова засмеялась:

– А вот это уже клише!

– Ты права, моя гордая испаночка, – ответил я, выжимая пасту на зубную щетку.

– Вот ты насмехаешься, а мне клише нравятся. Я думаю, их критикуют потому, что они говорят правду.

– Ах, вот как? Значит, ты танцуешь фламенко? Ты любишь корриду? Или я рассуждаю, как дурак?

– Нет, просто ты, как все французы, знаешь все обо всем. А что касается фламенко или корриды, то они говорят о смерти и о сакральном, и, значит, это правда. И о смысле праздника тоже… Признай, что в Испании умеют устраивать праздники, даже когда дела идут плохо. А вы, французы, такие холодные… И вечно ноете…

Я не мог ей ответить. Потому что рот у меня был полон пасты, и потому что она говорила правду. Пас продолжала, все еще лежа в постели и поглаживая свой живот, словно изучала пальцами глобус:

– Утверждать, что итальянский кофе великолепен, это клише, верно? Однако это факт: итальянский кофе ДЕЙСТВИТЕЛЬНО великолепен. Утверждать, что немцы – гораздо более организованный народ, чем другие, это тоже клише? Однако, выражая согласие, они говорят «in Ordnung», то есть «порядок»! Утверждать, что французы считают себя высшей расой, это опять клише? Я могу привести тебе множество примеров этого клише, взять хоть тебя или Тарика… Вы вечно поучаете всех остальных! Та к что, как видишь, клише говорят правду, и я обожаю клише.

– А мир устроен прекрасно, а ты – фотограф, и это тоже правда! – провозгласил я, закрывая кран.

Пас опять засмеялась. Здесь она чувствовала себя счастливой. Солнце позолотило ее живот. Как, наверное, была приятна там, внутри, эта теплая ласка! Твоя мать плавала в море каждый день. Аромат морской соли вытеснил запах хлорки ее бассейнов. Она плавала вместе с тобой. Я многое бы дал, чтобы насладиться этим двойным купанием. Ты плавал вместе со своей матерью, которая плавала в море. Этакие морские матрешки!