Безвременье

70

Рясы приняли с восторгомновой власти благодать.И, занявшись крупным торгом,стали души выниматьиз-за спрятанных иконок,из-под штопаных рубах,разъясняя, кто подонок,кто герой, кто злейший враг.Здесь в подмогу телевизер,чтобы выбор был у всех,закружил мозги как миксер,превращая совесть в смех.Смехачи с попами вместе,секс-меньшинства – в большинство.Как бы вроде честь по чести —равноправий торжество.Воровской природы вракида поповских ряс парча —бутафорские казаки,сторублёвая свеча.

71

Раньше в кухнях говорилио злодеях при чинах.Нынче – об автомобиле,о квартире и деньгах.Раньше люди ненароком,попивая горький чай,говорили о высокоми о главном невзначай.А теперь важнее нетутемы, чем «твоё – моё».Я скажу вам по секрету —лучше слушать вороньё.

72

Обнулили, обнулили,обнулили до теней.Больше нету «или – или».Жизнь сделалась ясней.На ладошках все дорожкистали мелки и прямы.Что гадать? У вашей кошкипуть мудрей и краше сны.

73

Наш герой стремился встретитьмир, который рисовал.Но сейчас лишь смог заметить,что опять попал в овал.Web-пространство – та же лужа,бредень, запуская в бред,он вытаскивал наружуто, чего в помине нет.Мы же выдумали этотсовершенный, в общем, мир.Оказалось, в недопетомбыло слишком много дыр.И они свои овалы, сливв один большой пролом,поглотили наши скалы,наше небо, наш дурдом.Мы придумывали это,чтоб добрее, чтоб умней.А в итоге злая сметапросто так прожитых дней.

74

Выпив крепкого две банкии таблеток скушав горсть,он стоял на полустанкеи смотрел, как слева злостьмчится встречному в лобешник,и роняет мясо клён.Ни небесных, ни подсвечных,ни каких иных имен.Только ветер, только ливень,и умерших глаз белкиносят люди, только бивень,бумерангом из рукивырываясь, все эпохиоблетает, и опятьнадо стать собой на вдохеи на выдохе пойматьтраектории овальнойбезупречное кольцо…Лес стоит как бы хрустальный…И любимое лицо…На столичном полустанке,между голых площадейон искал все те же танки,тех же красных лошадей.Женя, Женечка, Евгений,не пугайся так стихий.Ты же знаешь, ты же гений,и тебе не страшен Вий.Подойдя к прохожей даме:– Дай-ка, дама, телефон, —он звонил умершей мамеи смотрел забытый сон.Полицейские скрутили,врезав чувственно под дых,записали, осудили.«Рецидив. Повторный сдвиг.В прошлый раз недолечили».И отправили его,чтоб таблетками кормили,чтобы он ещё чего…

Эпилог

75

Жизнь коротка,к сожалению,к счастью,по замыслу.Взгляд снизу-вверхоткрывает единственный путь.Споря со злом,мы потворствуем сами злуи подтверждаем его,грудью идя на грудь.Щёку подставить?Да запросто.Жизнь коротка.Мы не заметим удара,пройдём насквозь.Так же доходят слова до нассквозь века —чистые,словно воздух и солнце,и точные, как мороз:Не убивайте,не грабьте,не ешьте так,словно у вас два тела.Не плачьте зря.Празднуйте жизньи забудьте напрасный страх.Всё, что стремится ввысь, —воспаряет вверх.Всё, что плодит земля, —заберёт земля.Можно навратьс три коробас три дворца,можно одеться в золото,Богом слыть,но остаётся лишь то,чему нет конца.Что же за всем этим следует?Следует жить.Монино — Москва2013— 2014

Следует жить

Этими словами завершается поэма. Стихотворный роман о России конца XX – начала XXI века, эпохе, в которую целиком вписалось моё поколение, чьё время понемногу сходит на нет, освобождая дорогу поколению «обнулённых», как его называет автор. Генерации, охотно играющей на буйно заросших диким бурьяном руинах когда-то обширной и великой красной империи в неведомые нам и кажущиеся бесцельными и бессмысленными игры. Автор замечает, что шустрое потомство,

Котом, мурлычущим в ногах,Хвост задирает и смеётся:Ты скоро обратишься в прахИ всё твое ко мне вернётся.

Новое поколение воспринимает мир непосредственно, ему чужда амбивалентность, мир кажется ему привлекательным; ценности самоочевидны, не нуждаются в оговаривании и часто имеют вполне материальное выражение. Потомство считает поколение отцов неврастениками, неудачниками, находящими сложности там, где их и в помине нет. Оно проходит аки по тверди по тем трясинам, безднам и пропастям, которые в свое время казались нам непреодолимыми.

Автор иронично замечает, по всей видимости, адресуя свой упрек новой поросли: Как рассказать тому о целом, кто даже часть не хочет знать. Трёхнулёвым не нужен наш опыт выживания – его умению приспосабливаться и мимикрировать можно только позавидовать. Наиболее ловкие из них ориентированы на формы деятельности, для обозначения которых мы вынуждены зубрить доселе незнакомые нам английские термины, которые

часто и являются единственной сутью этой деятельности.

Герой повествования наивно полагает (и к его положениям

автор настроен весьма иронично) :

Что воплотится в каждом чадеГлава неписаной тетради,Вершина призрачной горы,К которой я стремлюсь добраться,И та, которая за ней,И те, которые за ними —Вершины мыслящих детей.

Как когда-то «восьмидесятникам» представлялся надуманным и странным драматизированный конфликт эпохи классицизма – неразрешимый без трагедийности выбор героя между честью и долгом, так теперь «трёхнулёвым» чужда не только мучительная рефлексия отцов, но и традиция самоиронии, «стёба», эзопова языка времён брежневского «развитого социализма» – типичная питательная среда альтернативной культуры восьмидесятых, выросшей из образчиков позднесоветского самиздата.

Природа «демократических перемен» начала девяностых вызывает у автора новую волну иронии:

Продолжается распадЧтоб из пепла, чтоб из илаВырос новый зоосад.

Видимо, здесь не случайно использовано часто повторяемое Иосифом Бродским словечко «распад». Помните, у веницианского виртуоза:

Еще нас не раз распнутИ скажут потом: распад.

Общая судьба всех поколений – переработавшись, стать гумусом, плодородным слоем, на котором вырастут невиданные диковинные цветы нового, чтобы, в свою очередь, лечь рано или поздно в землю. Это закон жизни.

Автор нашей поэмы, не отступая от традиции, сетует от лица стареющего поколения на время, в котором приходится жить:

Раньше люди ненароком,Попивая горький чай,Говорили о высокомИ о главном невзначай.А теперь важнее нетуТемы чем «твоё – моё»…

Всё это так. Но где прячутся истоки важного для многих стремления представлять себя сверхуспешными и сверхбогатыми? Судя о людях, мы часто исходим из ошибочного предположения, что человек стремится к счастью, хотя множество людей, напротив, хотят быть несчастливыми и пытаются всех вокруг сделать таковыми. В несчастье и неустроенности своей и близких, в болезнях, боли и смерти, в гневе, ненависти и обиде, в невежестве и отсутствии мысли для таких людей затаилась особая прелесть, которая и дает им силу длиться, создаёт видимость жизни. Это кажется странным, нелепым, но это так. И автор, бросив взгляд на их чаянья и страхи, замечает: