Библия улиток

Заставить верить в то, что свобода эта не мимолетна, а лишь упорно ускользает и нужно только покрепче ухватить ее за хвост, – это и есть сила Тайгера, и с ее помощью он пробирался на любую высоту и закреплялся там навсегда.

Живучесть его была феноменальна – подростком он мотался по городам, а война бежала следом и каждый раз настигала его, но не смогла перемолоть. Оставались только шрамы, и с каждым новым шрамом Тайгер становился все веселее и безрассуднее.

Ему потакала сама жизнь: пулей выбивала из руки банку тушенки, зараженную смертельно опасной болезнью, гнала за хорошенькой девчонкой из деревеньки, которую ночью накрывало шквалом огня, бросала в руки сумасшедших медиков, умеющих собрать тело по кускам, и берегла так упорно, что Сэтто в конце концов возвел ее в ранг божества.

Это божество он и защищал, сумев когда-то урвать должность хранителя Края, раз и навсегда заперев Край на замок от любых на него посягательств.

Шел он к этому долго и по пути сыграл множество ролей: покаянного беженца, фанатичного полицейского, рьяного пособника Синдрома и сначала – синдромера, а после ряда выдвинутых инициатив и полного согласия с линией правящей верхушки – мэра Фареста.

Эти пять лет он тщательно хранил свою репутацию и заслужил град проклятий от бывших друзей, а потом в разгар кризиса вдруг показал Синдрому истинное лицо – прежнее веселое лицо трикстера и бунтаря.

Жизнь счастливо отвела от него два покушения, и в ответ он позволил ей бить ключом: Фарест не искал путей выжить, он просто жил каждым днем и легко надевал карнавальные маски, закрываясь ими от проблем, пригибающих Свободу к земле.

Свобода вымирала от кустарной грязной химии, которую продавали почти на каждом углу – и каждый угол мирно существовал под патронатом полицейских.

Свобода боролась – полицейские исправно писали отчеты и предоставляли комиссиям килограммы дурно пахнущего порошка, изъятого у бродяг с переломанными руками.

Статистика показывала, что их рвение освободило страну от наркотиков еще пять лет назад.

Трупы с изъязвленными венами, всплывающие то тут, то там, доказывали обратное.

Быстро нашлось и объяснение – совсем рядом, в Фаресте, дурманом торговали в открытую, под контролем врачей и системы проверки качества.

Синдром нашел виновника и так яростно обличал Фарест, что население потребовало ужесточения работы пропускных пунктов.

Очереди у пунктов встали почти неподвижно, но то и дело торжествующе, с бликами фотовспышек, находили под сиденьями прибывших из Фареста машин пакетики с разноцветными таблетками, и недовольство на время утихало.

Скудная послевоенная экономика Свободы не могла обеспечить стабильность бюджета, и выросли на этом фоне чудовищные налогообложения, а вместе с ними – и аппарат по их сбору.

Тайгер позволил частным предпринимателям не платить налоги первые пять лет от начала основания предприятия.

Убыль населения заставила Свободу принять ряд законов по сохранению семьи: запретить аборты, создать полицию нравов.

Тайгер узаконил проституцию.

На каждую инициативу Синдрома он отвечал моментально: словно издеваясь, кажущимися абсурдными решениями доказывал несостоятельность Свободы и заодно повышал и повышал цены на энергию.

Синдром тихо погибал от невозможности дотянуться до Тайгера – собственноручно отданный когда-то Тайгеру ключ от Края вырвать назад без сильной армии не представлялось возможным.

Проблема стояла остро: попытка перекроить и без того трещащий по швам бюджет в пользу военных баз вызвал новую волну кризиса, и от милитаристской программы пришлось отступить.

На этом провальном этапе в игру вступил понтифик, которому Тайгер был бельмом на глазу не столько по причинам экономическим, сколько по религиозным. Существование города порока и разврата возмущало понтифика до глубины души.

Он, человек по сути мягкий (собственноручно выращивал горшочные фиалки и очень любил детей), каждое утро просыпался с мыслью, что мир катится в пропасть, которую распахнул перед ним дьявол в обличии Сэтто Тайгера.

Ежеутренние муки стали нестерпимы, и понтифик решился оказать Синдрому своевременную помощь. На пожертвования церкви была раскопана и возрождена секретная военная база, и на эти же деньги начались разработки оружия, способного взрезать купол Края.

Лейтенант невольно сравнивал Командора и Сэтто. Оба они вызывали у него уважение, но Командор являлся олицетворением того подлого склада характера, которым обладали худшие из людей. Он легко переходил со стороны на сторону, преследуя только собственные цели, в то время как Тайгер умел думать о других. Войны выковали в Командоре привычку подчиняться приказам без обсуждения, а в Тайгере – самостоятельность мышления. Командор защищал своих людей, но требовал защищать себя, а Тайгер позволял людям свободу выбора – с кем быть и кому служить.

Лейтенант часто думал о том, кто из них более опасен для окружающих, но не находил ответа и даже боялся его найти, потому что для себя выбрал Тайгера, с которым познакомился еще новичком в отряде патрульных синдромеров. Знакомство длилось недолго, но Сэтто всем своим поведением и короткими шутками, очень похожими на горькую правду, донес до Лейтенанта одну мысль: настоящая свобода – это право самому нести ответственность за свою жизнь, а не поддаваться чужим указам.

Это толкование свободы росло и ширилось, и в конце концов вычурное название родины, принятое после победы над первой волной кризиса, начало казаться гротеском, насмешкой, фальшью.

И если это правда, то пути назад нет – Лейтенант обязан предупредить Сэтто о том, что в бункерах базы в железных креплениях ждет благословения черный непобедимый Ворон, который способен взломать купол Края, как белка – скорлупу гнилого ореха.

Часть вторая После…

Создавай мир в молчании.

Глава 4

Это неловкое чувство, когда приходишь в магазин с баночкой, чтобы купить рыбку, и видишь десяток рыбок, втиснутых в такие же крошечные баночки. Они похожи на живой суп. Что? Нет, я не желаю купить Уинтерз и Дикки. Почему? Потому что Уинтерз и Дикки – это семья морских львов, живущих в ржавой цистерне, а я пришел сюда с баночкой и хочу одну рыбку.

Когда я был молод – и не смейтесь, я говорю это совершенно серьезно, все эти дикки и уинтерзы водились только в одном месте на планете, резвились вовсю, высовывая свои мокрые головы под солнышко, а на берегу лев восседал с агнцем или что-то вроде того. Я преувеличиваю, конечно, лев не восседал, но точно существовал. Стопроцентно. Я его видел.

Я видел также: яблоки, капусту, орехи, листовой и кочанный салат и укроп. Я составлял букеты из нарциссов и дельфиниума и запивал их жасминовым чаем с нежным привкусом липового меда.

Так оно и было, так оно и было. Мало кто может похвастаться такой молодостью, как у меня, поэтому я единственный в этом городе, кто знает хоть что-то полезное.

Все это было немного севернее отсюда. Да, за городом. Поезд отъезжает от станции в двенадцать десять, садитесь на него и катите куда глаза глядят.

На этот поезд вполне можно сесть – просто забираешься на козырек над тоннелем и в нужный момент прыгаешь вниз, прямо на крышу вагона. Главное, сразу прижаться к ней и не мотать башкой, иначе снесет. Ну и прыгать внимательно, конечно. Как-то раз я провел на таком козырьке целый день, поджидая поезд вместе с одним пареньком, мы прыгнули, а он взял и провалился между вагонами. Меня с ног до головы окатило, а я боюсь крови. В чертовом поезде нет воды, и я так и просидел сутки, покрываясь мерзко пахнущей коркой.