Билоны

Что же должно сделать зло, чтобы никто не увидел его согбенным перед теми, кто растворил свой разум в душе и судьбе? Ничего, кроме одного: призвать на помощь ту форму смерти, которая называется — убийство одного ради сохранения чести всех. Не думай плохо. Красота зла не окажется замаранной твоей кровью. Будет убит твой разум, который уже перестанет быть моим. Его навсегда уничтожит презрение антимира. Не сыщешь ты веры к себе и Божьем Доме. Прими как данность, что даже покаявшегося врага в нем все равно будут воспринимать как предателя. Если САМ и проявит видимость милосердия, то ничего подобного не жди от ЕГО ВОЛИ и всех тех, до кого он доносит мысли Творца. Ты сам не захочешь такой жизни. Презрение — это самое страшное оружие уничтожения и у зла, и у добра.Им тебя и ударят с двух сторон самые главные истины Вселенной.

Ты понимаешь, Фош, в какую ловушку можешь попасть, если допустишь ошибку?

— Понимаю, — ответил Грифон, ничуть не сомневаясь в реальности предельно жестко, но правдиво обрисованных Дьяволом возможных превращений разума, оказавшегося один на один с всемогуществом Создателя.

— Хотелось бы верить, — не совсем полагаясь на полученный ответ, моментально отреагировал властитель антимира. — Вполне допускаю, что ты понял смысл поведанного тебе, усвоив его без унижающей меня примеси страха. Я вижу, что твой-мой разум пока остается чистейшим кристаллом зла в огранке подаренного знания! — О своем совсем недавнем страхе, ставшем важнейшей причиной откровения перед зверь-птицей, Дьявол для себя уже забыл. Ничего страшного в этом не было. Поучающий кого-либо о предмете своего страха всегда старается выглядеть образцом бесстрашия и расчетливой мудрости. Об этом принципе Дьявол не забывал никогда. Ему он уделял особое внимание, наставляя отправляющихся за человеческими душами на Землю соратников. Это не был страх проигрыша заключенному в человеке добру. Такое нечасто, но случалось. В конце концов, кто не проигрывает поединки. Он и сам был когда-то бит Создателем. Зато кем стал, и в чью пользу счет сегодня! Время и место для реванша всегда найдется. Страх скрывался в другом: в том, что могло стать роковой ошибкой Грифона.

Дьяволу показалось, что кто-то выводит его из области размышлений о страхе, настойчиво вонзая ему в разум слова: «ошибка», «рок», «ошибка», «рок», «ошибка»… В антимире на подобное вмешательство в размышления властителя вряд ли кто-либо решился. На такое способен был только его собственный разум. — Ну, да! Конечно, — отбросив в сторону возникшее напряжение, успокоил себя Дьявол, — это мой разум в Грифоне зацепился за главное, определяя его точно так же, как Я сам. Вот все и слилось в одну точку, в одну, акцентированную на главном мысль.

— Пришел черед, наконец, поговорить и о ней — этой самой ошибке. И все. На этом, пожалуй, закончим, — по-прежнему, не отпуская от себя разум Фоша, принял решение Дьявол. — Еще с первого упоминания о ней, избегая скоропалительности и несвоевременной однозначности ответа, — начал он, — в самом истоке передаваемого мной знания, Я почувствовал томящее тебя желание задать мне вопросы: «О какой ошибке, хозяин, может идти речь, если всеми моими действиями руководит твой разум? Разве он не настолько велик, чтобы исключить любые просчеты в им же выстроенной последовательности действий своего посланника? До сих пор ты вел антимир к победе над человеческой душой безошибочными путями. Слезы по этому поводу в реальном бытие Создателя никто, разумеется, не льет, но и громогласия литавр, славящих знаменательные победы истины добра, пока во Вселенной не слышно. Почему же тогда ты столь озабочен возможностью совершения твоим-моим разумом ошибки? Не мелкой или крупной, не локальной или преходящей, а именно — роковой. Неужто, нависшая угроза выше сил САМОГО, а значит, твоего вселенского могущества?»

Дьявол не стал обращать внимание на реакцию Фоша, пребывая в уверенности, что дословно воспроизвел блуждающие в голове Грифона вопросы. Они не могли вызвать ни смущения, ни удивления в разуме зверь-птицы. Такого не происходит, когда один и тот же разум говорит и внимает сказанному одновременно. Они могли привести только к единственному, самому нежелательному последствию: оставленные без убедительного ответа, вопросы, как правило, стремительно перерастают в логические загвоздки и затем, преобразуются в логический тупик разума. А это уже — непознаваемость, неизбежным попутчиком которой становится гнетущая разум боязнь неведомого. Она поражает обе стороны разума — ту, что ставит вопросы, и ту, которая на них не имеет ответа. Нередко — смертельно.

Ответ был готов уже давно. С того самого времени, когда Дьявол отделил от своего разума душу вместе с жившим в ней страхом перед Создателем. В оглашении ответа не было бы нужды, ему предназначалось навсегда оставаться тайной царя антимира, не приди на Землю СОБЫТИЕ. Пока оно также виделось Дьяволу тайной. И следовало пожертвовать своими секретами, чтобы узнать неведомое НЕЧТО САМОГО.

Фош ждал ответа. Ждал смиренно, восхищаясь искусством предвидения хозяина. Одновременно его наполняла благодарность за предоставленную возможность не срамить свой разум вопросами к тому, кто их за него сформулировал и, безусловно, окончательно решил. «Великий разум не ставит вопросов, не имея на них ответа! — как заклинание постоянно произносил Грифон. — Меня не страшит ни один из мыслимых вариантов ответа хозяина, потому что уже познанное мной вывело мой разум за пределы страха смерти. Придет она — встречу достойно, от кого бы она ни была прислана, какую бы форму ни имела. Страха перед ней не будет!»

— Все. Пора, — приказал себе Дьявол, решительно отсекая тем самым остатки неуверенности в необходимости раскрытия тайны ошибки, поджидающей Грифона внутри сферы СОБЫТИЯ. — Ему больше не требуется проверка каким-либо из моих бесчисленных знаний. Он уже понял, что идет на заклание, а теперь должен поверить, что надежда на успешное возвращение в антимир, столь же реальна, сколь и бесперспективна. Впрочем, это уже неважно.

Фош, мой преданный, прекрасный, умнейший не зверь — зверь! Ты не можешь не совершить ошибку, потому что она и есть все наше существование: мое, антимира и всех, как это ни кажется абсурдным, кто заполняет реальное бытие. Мы знаем, что Вселенную создал ОН. Но кто ОН, из чего состоит, как выглядит, чем мыслит — для меня, не говоря уже обо всем другом разуме пространства-времени, остается и, наверное, навсегда останется неразрешимой загадкой. Я — единственный, кто был наиболее близок к НЕМУ. Я безгранично вместе со всеми верил и любил того, кого мой разум повелел мне называть Богом, Создателем, Творцом, Всевышним. Меня поражала мощь ЕГО разумотворящей энергии, и в то же время сгибала перед НИМ тяжесть непознаваемости ее исходного начала. Мы часто общались. Мне даже даны были мгновенья встречи с НИМ. Однако Я до сегодняшнего дня не могу воспроизвести в своем разуме ЕГО образ. Я видел и слышал Бога, но кто или что это было, сказать не берусь. ОН настолько возвысил меня над всеми, что Я почти стал отражением ЕГО Разума. Но и это не приблизило меня к определению образа НЕЧТО, владеющего и повелевающего нашим разумом. Поэтому Я восстал. Не против Бога. Это легенда для ангелов и людей. Глупо выступать против того, кого не может представить в реальном материальном или духовном воплощении твой разум. Я поднялся против системы отношений, созданной Богом в своем Доме. Мне претило, что все, кто его населял, должны были верить и склоняться в любви и почтении перед тем, кого их разум не представлял, а потому считал непознаваемым. Может быть, тот, кто создал НАЧАЛО ВСЕГО, и был абсолютно прав в решениях своего величайшего РАЗУМА. Но меня-то ОН не спросил, хочу ли Я этого, и нужно ли это тем, кого, кроме меня, ЕМУ понадобилось сотворить во имя СВОЕЙ СЛАВЫ.

Восстал не только Я. Рядом стоял возмущенный разум соратников. Это была практически непобедимая сила, потому что в ней жила объединяющая всех идея. Значит, наш разум был мощнее тех, кто обладал только верой в никем не представляемого Творца. Так мы считали. Оказалось — зря. Мы уже тогда совершили ту ошибку, о которой Я предупреждаю тебя сейчас. Только предупреждаю.

Дьявол оглянулся на соратников, до сих пор считавших, что их победили просто количеством, а не превосходством разума ангелов, оставшихся служить Создателю. Увидел, сколь напряженно они пытались понять причину его сосредоточенности на ушедшем к людям Грифоне. На всякий случай, отделил себя от них еще одним слоем непроницаемости в свой разум. И обреченно добавил: «Исправить ее, а тем более устранить, Я не в силах».

— Не понял?! — вырвалось у Фоша.

— Еще бы! Я сам не сразу это понял. Ясность пришла только потом, когда Я начал олицетворять собой все, что ни при каких обстоятельствах не станет элементом сущности САМОГО. Как мне это удалось — знание совершенно из другой области и не предназначено для тебя. Я понял то, на что, к сожалению, пока не в состоянии воздействовать. Сосредоточься! Сейчас ты узнаешь главное.

На какой-то миг в его разуме мерцнула мысль, что Грифон не очень-то горит желанием узнать это главное. Дьявол не дал ей развиться. Он никогда не оставлял шансов уйти в сторону тому, кто, хотя бы случайно, один раз, мельком подумал, что во Вселенной имеются и другие истины, кроме божественных. А Фош об этом не задумывался. Приняв разум от Дьявола, он превратился в несгибаемого бойца этих истин, а потому должен был узнать всю правду до конца.

— Ошибка наша, а теперь она может стать и твоей, что мы не знаем, против кого боремся. Наша борьба устремлена на того, образ которого порожден моим и соратников разумом. Этот образ — абстракция в форме достаточно расплывчатого определения — «Бог». Мы прекрасно знаем всех, кто окружает и защищает главную силу противостояния антимиру. Знаем не просто поименно. Нам известна их сущность (сами когда-то были такими) и все возможности данной им САМИМ души. Они не многолики. Они конкретны и потому понятны. От этого они не перестают быть опасными для антимира, но им можно противостоять. Реально и эффективно. С абстрактным же образом Бога так не получается. Мы фатально ошиблись, когда, восстав, ударили в то, что оказалось лишь силой воздействия на наш разум, а не реально осязаемым обладателем этой силы. Ошибка превратилась в роковую, когда Я понял, что мы противоборствуем лишь одной из форм этого воздействия. А другие — еще не были ИМ задействованы и ждут своего часа. В каком виде они проявятся, предназначены для нас или кого-то другого, когда этот час наступит — оказалось выше понимания моего разума. Невозможно представить себе сущность, способную проявляться в бесконечном количестве форм. Значит, и воевать с ней, постарайся это понять, Фош, именно с ней, сущностью, которая существует только для себя, которой не нужно развитие через воплощение в материю или дух, ибо она сама порождает развитие, — бесполезно, а для разума — гибельно.

Когда Я пришел к этой мысли, меня осенило, как вырваться из пут постоянно совершаемой нами ошибки. Заметь — не преодолеть ее или устранить, а вырваться. Сама она по-прежнему висит и, скорее всего, вечно будет висеть над нами до того, когда Я стану для всех реально осязаемой сущностью всего во Вселенной. Уйти же от нее оказалось возможным только одним путем.

— Ты все-таки нашел выход! — нарушив обещание молчать, слушать и запоминать, радостно вырвалось из Грифона. — Мы не обречены вечно искать победу там, где ее не может быть по определению!