Благодать

Клауснер выдвигает тезис, что беды, преследующие христиан в истории, доказывают его точку зрения, что учение Иисуса несло непрактическую этику, неприменимую в реальном мире. Он упоминает испанскую инквизицию, которая «не задумывалась как несовместимая с христианством». Современная критика может добавить к этому списку Югославию, Руанду и даже нацистскую Германию, поскольку все три этих конфликта имели место в так называемых христианских нациях.

Имеет ли христианский акцент на любви, благодати и прощении какой-то резонанс за пределами семейных ссор или столкновениями религиозных групп? В мире, где сила играет основную роль, такие возвышенные идеалы, как прощение, могут показаться иллюзорными химерами. Сталин очень хорошо понял этот принцип, когда смеялся над авторитетом церкви в вопросах морали: «Сколько у Папы Римского дивизий?»

Если говорить откровенно, не знаю, что бы я ответил на месте Симона Визенталя. Можем ли мы, должны ли мы прощать преступления, жертвами которых мы не являемся? Карл, служивший офицером в СС, раскаялся, прояснив свой случай, но скольких людей с каменным выражением лица, с почти глумливой самодовольной улыбкой, судили в Нюрнберге и Штутгарте? Мартин Марта, один из христиан, чей ответ опубликован в книге Визенталя, написал строки, согласиться с которыми я испытываю сильное искушение. «Я могу ответить только молчанием. Неевреи и, в особенности, христиане не должны давать советов, касающихся Холокоста, тем, кто его пережил, в течение следующих двух тысяч лет. А потом нам будет нечего сказать».

Однако я должен признать, что когда я читал хор голосов, высказавшихся за непрощение, я не мог не испытывать любопытства. Чья цена окажется выше, прощения или непрощения? Герберт Голд высказал суждение, что «никакая личная реакция отдельного человека не может ее [немецкую вину] оправдать». Так ли? Как насчет мести, которой подверглись все пережившие войну немцы? Разве это не может служить смягчающим обстоятельством?

Самым убедительным аргументом в пользу благодати является ее альтернатива - мир не-благодати. Самый убедительный довод в пользу прощения — это его альтернатива, постоянное состояние непрощения. Я допускаю, что Холокост — это особый случай. Но как быть с остальными, более современными примерами? Когда я пишу эти строки, более двух миллионов беженцев из Гуту пассивно сидят на границе с Руандой в лагерях для беженцев, не обращая внимания на то, что их просят отправиться домой. Их лидеры криками в рупоры предупреждают их, чтобы они не доверяли обещаниям татов, говорящих, что «все прощено». «Они убьют вас! — говорят лидеры гуту. — Они будут мстить за пятьсот тысяч татов, которых убили мы».

Помимо этого, когда я пишу эти строки, американские солдаты пытаются удержать вместе четыре отдельные нации, на которые распалась Югославия, раздробленная войной. Как и большинству американцев, Балканский регион кажется мне поразительным, невыразимым и не соответствующим никаким стандартам. Перечитав «Подсолнух», я стал смотреть на Балканы по меньшей мере как на завершающее звено в повторяющемся цикле истории. «Там, где царит непрощение, — заметил эссеист Ланс Морроу, — вступает в игру закон Ньютона, а именно: каждому действию есть адекватное противодействие».

Для всех сербы, разумеется, являются мальчиками для битья, на которых лежит вина за все произошедшее в Югославии. Обратите внимание на язык, которым их описывает журнал «Тайм» в разделе новостей и фактов: «То, что произошло в Боснии, это моральная низость и варварство, низкая работа лжецов и циников, которые манипулируют судебными приговорами, пропагандируя жестокость и разжигая старую кровную вражду, чтобы добиться грязных политических результатов этой этнической чистки». Охваченный праведным — и в полной мере справедливым — возмущением зверствами сербов, мир не учитывает одно обстоятельство. Сербы всего лишь следуют ужасной логике непрощения.

Нацистская Германия, тот самый режим, который уничтожил восемьдесят девять членов семьи Симона Визенталя и который спровоцировал таких интеллигентных людей, как Синтия Озик и Герберт Маркузе на жесткие слова, включал сербов в число тех, кто подвергался «этнической чистке» во время Второй Мировой войны. Действительно, в 1990-е годы сербы убили десятки тысяч людей, но во время нацистской оккупации на Балканах в 1940-е годы немцы и хорваты убили сотни тысяч сербов, цыган и евреев. История не стерла это из своей памяти. В последней войне немецкие неонацисты, воевавшие на стороне хорватов, и подразделения Хорватской Армии дерзко размахивали знаменами со свастикой и символикой старой фашисткой Хорватии.

Больше никогда — это вдохновенный крик людей, переживших Холокост. Это то, что заставило сербов бороться с Соединенными Штатами и, возможно, со всем остальным миром. Никогда больше они не допустят хорватов управлять территорией, заселенной сербами. И мусульман они тоже больше никогда не допустят. В последней войне они сражались с мусульманами, уже пятьсот лет находящимися под правлением Турции (в исторической перспективе, период, в два раза более протяженный, чем все существование Соединенных Штатов).

По логике непрощения, не бороться с врагами значит предать своих предков и те жертвы, которые они принесли. Однако в законе мести есть один основной изъян: он никогда не приводит к окончательному расчету. Турки отомстили в 1389 году в битве при Косово; хорваты в 1940-х годах; теперь опять пришла очередь сербов. Но однажды, и сербам это прекрасно известно, потомки избитых и униженных жертв поднимутся, чтобы отомстить обидчикам. Ловушка открылась, и дикие летучие мыши беспокоятся вокруг нее.

Льюис Смедес пишет: «Месть — это страстное желание свести счеты. Это страсть ответить такой же болью и страданием, какие были причинены тебе… Проблема мести заключается в том, что она никогда не достигает того, к чему стремится; она никогда не уравнивает счет. Справедливость не приходит. Цепная реакция, запущенная любым поступком, продиктованным местью, всегда развивается беспрепятственно. Она связывает пострадавшего и причинившего боль одним непрерывно движущимся страданием. Оба привязаны к этому эскалатору боли столько, сколько требует закон равенства, и он никогда не останавливается, не давая никому возможности с него сойти».

Прощение может быть несправедливым — оно и есть несправедливость, по определению — но, по крайней мере, оно предоставляет возможность остановить неумолимую силу возмездия. Сегодня, когда я пишу эту книгу, насилие, не прорываясь на поверхность пламенем, медленно тлеет под землей между Китаем и Тайванью, Индией и Пакистаном, Россией и Чечней, Великобританией и Ирландией, между евреями и арабами на Среднем Востоке. Каждый из этих конфликтов уходит корнями на десятилетия, века или, как это происходит в случае с арабами и евреями, на тысячелетие назад. Каждая из сторон старается преодолеть несправедливость, причиненную ей в прошлом, оправдать совершенное зло.

Теолог Романе Гвардини предлагает следующий диагноз рокового изъяна в стремлении отомстить: «Пока вас опутывает зло и жажда мщения, стремление нанести удар и ответить ударом на удар, агрессия и стремление защитить себя, вы постоянно будете совершать все новое и новое зло… Только прощение освобождает нас от несправедливости других людей». «Если бы каждый последовал принципу справедливости «око за око», то весь мир, вероятно, ослеп бы», — заметил Ганди.

Мы можем наблюдать множество наглядных примеров закона непрощения. В исторических трагедиях Шекспира и Софокла сцену устилают тела. Макбет, Ричард III, Тит Андроний и Электра вынуждены убивать, убивать и убивать до тех пор, пока они не осуществят свою месть, и потом жить в страхе того, что кто-нибудь из врагов остался в живых и нанесет ответный удар.