Благодать

Шекспир лаконично изложил это в «Венецианском купце»: «Как можешь ты надеяться на милость, не отплачивая другим той же монетой».

Тони Камполо иногда спрашивает студентов, учащихся в мирских университетах, о том, что им известно об Иисусе. Могут ли они повторить что-нибудь из того, что говорил Иисус. В один голос они отвечают: «Любите врагов ваших». (Л. Грэгори Джонс заметил: «Подобный призыв любить своих врагов поражает смелым признанием того, что у праведных христиан есть врага. Хотя Христос решительно боролся с грехом и злом посредством своего распятия и Воскресения, влиянию греха и зла не положен окончательный конец. Так, по меньшей мере, в одном смысле, мы все еще продолжаем жить по эту сторону всеохватности Пасхи».) Это учение Христа ярче, чем все остальные, бросается в глаза неверующим. Такое отношение противоестественно, возможно, оно даже явно самоубийственно. Достаточно трудно простить своих бесчестных братьев, как это сделал Иосиф, но своих врагов? Шайку головорезов по соседству? Жителей Ирака? Торговцев наркотиками, отравляющих нашу нацию?

Вместо этого большинство моралистов согласятся с философом Эммануилом Кантом, который возражал на это, утверждая, что человек будет прощен, только если он этого заслуживает. Но само слово forgive (прощать) содержит в себе корень «give» (давать), (так же, как слово pardon (прощение, помилование) содержит корень donum, или дар). Подобно благодати, прощение обладает непостижимой способностью быть дарованным незаслуженно, несправедливо, ни за что.

Зачем Богу требовать от нас противоестественного поступка, который противоречит всякому инстинкту, заложенному природой? Что делает прощение настолько важным, что оно становится ядром нашей веры? Опираясь на свой опыт, опыт человека, часто получавшего прощение и изредка прощавшего, я могу предположить наличие нескольких причин. Первая причина теологическая. (Другие, более прагматические причины, я приберегу для следующей главы).

С теологической точки зрения, Евангелия дают откровенный ответ на вопрос, почему Бог требует от нас прощать других. Это происходит потому, что именно это свойственно самому Богу. Когда Иисус впервые велел: «Любите врагов своих», он добавил следующий целесообразный довод: «…Да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».

«Каждый может любить друзей и семью, — сказал Иисус. — Не так же ли поступают и язычники?» Сыны и дочери Отца призваны служить высшему закону, чтобы быть похожими на прощающего Отца. Мы призваны быть похожими на Бога, нести на себе отпечаток сходства, объединяющий всех членов его семьи.

Сопротивляясь этому приказу «любить врагов своих», когда его преследовали немецкие нацисты, Дитрих Бонхеффер, наконец, пришел к выводу, что именно это было тем самым «странным … экстраординарным, непрактичным» качеством, которое отличает христиан от других людей. Даже когда он способствовал подрыву режима, он следовал словам Иисуса, который завещал: «Молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Бонхеффер писал: «Посредством молитвы мы обретаем доступ к нашему врагу, встаем на его сторону, и молим Бога за него. Иисус не обещает нам, что если мы будем благословлять врагов своих и делать им добро, то они не будут жестоко с нами обращаться и перестанут преследовать нас. Безусловно, не перестанут. Но даже это не должно ранить нас или завладевать нашими чувствами, пока мы молимся за них… Мы искупаем за них то, что они сами не могут искупить».

Почему Бонхеффер стремился любить своих врагов и молиться за своих преследователей? У него был только один ответ: «Бог любит своих врагов — в этом величие его любви, как это известно каждому последователю Иисуса». Если Бог простил нам наши долги, как можем мы сами поступить иначе?

Снова приходит в голову притча о рабе, не простившем своего товарища. Раб имел полное право негодовать на человека, задолжавшего ему несколько долларов. По законам римского правосудия он имел право посадить своего коллегу в тюрьму. Иисус не обсуждает тот убыток, который понес сам раб. Он скорее сравнивает этот убыток с теми потерями, которые пришлись на долю хозяина [Бога], который уже простил рабу несколько миллионов долларов. Только по-настоящему пережитый нами момент данного нам прощения делает для нас возможным прощать других.

У меня был друг (теперь уже умерший), который работал преподавателем в Уитонском колледже многие годы, в течение которых он прослушал несколько тысяч служб, проходивших в капелле при колледже. Со временем большинство из них поблекло и забылось, превратившись в неразличимый гул, но несколько осталось в его памяти. В особенности он любил пересказывать историю Сэма Моффата, профессора Принстонской семинарии, который раньше был миссионером в Китае. Моффат рассказал уитонским студентам захватывающую историю о том, как он бежал от преследовавших его коммунистов. Они завладели его домом и всей его собственностью, подожгли миссионерские постройки и убили несколько его близких друзей. Собственная семья Моффата чудом избежала смерти. Покидая Китай, Моффат испытывал чувство глубокого ожесточения против последователей вождя Мао, ожесточение, которое росло в его душе. В итоге, рассказал Моффат уитонским студентам, он столкнулся со своеобразным кризисом веры. «Я понял, — сказал Моффат, — что если в моей душе нет прощения коммунистам, то я вообще не несу никакой вести».

Евангелие благодати начинается и заканчивается прощением. И люди пишут песни под названием «О благодать!» потому, что благодать — единственная сила во Вселенной, способная разорвать цепь, которая закрепощает поколения. Только благодать может растопить не-благодать.

Однажды на выходных я вместе с десятью евреями, десятью христианами и десятью мусульманами проходил что-то вроде сеанса групповой психотерапии, который проводил писатель и психиатр М. Скотт Пек, связывавший свои надежды с тем, что этот уик-энд может создать нечто вроде общины или, по крайней мере, заронить семя примирения в небольших масштабах. Этого не произошло. В кругу этих образованных, умудренных опытом людей дело почти дошло до рукоприкладства. Евреи говорили об ужасах, которые они претерпели со стороны христиан. Мусульмане говорили об ужасах, которые они претерпели со стороны евреев. Мы, христиане, пытались говорить о наших собственных проблемах. Но они выглядели бледной тенью по сравнению с массовым уничтожением евреев и тем ужасным положением, в котором находились палестинские беженцы, так что большую часть времени мы сидели в стороне и слушали представителей двух других групп, вспоминавших несправедливости, имевшие место в истории.

В один прекрасный момент четко формулировавшая свои мысли женщина, которая с самого начала активно пыталась примириться с арабами, повернулась к христианам и сказала: «Я верю в то, что нам, евреям, многому можно поучиться у христиан в вопросе прощения. Я не вижу другой возможности выйти из этого тупика. Хотя это и кажется таким несправедливым — прощать несправедливость. Я чувствую себя в ловушке между прощением и справедливостью».

Я мысленно вернулся к этому уик-энду, когда мне встретились слова Хельмута Тилике, немца, который прошел через все ужасы нацизма: «Прощение ни в коем случае не является легким делом… Мы говорим: «Очень хорошо, если другой чувствует себя виноватым и просит у меня прощения, я прощу его, я ему уступлю». Мы делаем из прощения закон взаимообмена. А это никогда не работает, потому что мы говорим себе: «Он должен сделать первый шаг». А потом я как ястреб вглядываюсь, не подал ли мне другой человек знак глазами или нет ли в его письме между строк небольшого намека на то, что он чувствует себя виноватым. Я всегда готов простить … но я никогда не прощаю. Я слишком далек от этого».

Тилике пришел к выводу, что единственным лекарством было осознание того, что Бог простил ему грехи и дал ему еще один шанс — урок, содержащийся в притче о рабе, не простившем долг. Разорвать круг не-благодати значит взять на себя инициативу. Вместо того, чтобы ждать, пока его сосед сделает первый шаг, Тилике должен сделать его сам, хотя это противоречит естественному закону воздаяния и справедливости. Он сделал это, только когда понял, что в сердце Евангелия лежит инициатива Бога, что Тилике проповедовал, но не практиковал.

В центре притчи о благодати, рассказанной Иисусом, стоит Бог, который первым делает шаг нам навстречу. Томящийся от любви отец, который бежит встретить своего сына-мота. Царь, который прощает долг, слишком большой для того, чтобы раб мог его выплатить. Хозяин, который платит работникам, трудившимся одиннадцать часов, столько же, сколько пронырам, отработавшим один час. Устроитель банкета, который выходит на дорогу посмотреть, нет ли там незваных гостей.

Бог поколебал безжалостный закон греха и возмездия за него, вторгшись на землю, пропитавшись всем наихудшим, что мы могли предложить, пройдя через распятие, и затем создал из этого жестокого акта целебное для человека средство. Голгофа стала выходом из тупика, возникшего из справедливости и прощения. Принимая на свою невинность все требования, выдвигаемые справедливостью, Иисус навсегда разорвал цепь не-благодати.

Подобно Хельмуту Тилике, я тоже слишком часто возвращаюсь в мыслях назад, к борьбе, ведущейся по закону «зуб за зуб», которая захлопывает дверь перед прощением. Почему я должен делать первый шаг? Ведь это мне причинили зло. Так я не делаю шага навстречу, и появляются трещины в отношениях, потом они расширяются. Через некоторое время там зияет пропасть, которую, кажется, уже нельзя преодолеть. Я опечален, но редко признаю себя виновным. Напротив, я оправдываю себя и цепляюсь за те маленькие жесты примирения, которые я делал. Я мысленно веду учет этим своим попыткам, словно пытаюсь защититься, как будто бы действительно виноват в произошедшем расколе. Я бегу от рискованной благодати к надежной не-благодати.