Благодать
Шрифт:
— Ага, — с сомнением кивнул Шурик и, потянувшись рукой к очкам, одернул ее.
Вадим подошел к одному из столов, задрав покрытую бурыми художествами клеенку, взялся за круглую ручку выдвижного ящика:
— Здесь посмотреть. Что ищем-то – знать бы.
— При виде этой кровищи я вообще соображать не могу, — скуксился Шурик наигранно и положил ладонь поверх Вадимовой. И, словно обжегшись, отшатнулся, схватив ладошку другой рукой, когда заметил, с какой гадливостью поморщился Вадим – будто слизень его коснулся.
— Вытягивай, — проговорила Маша низким голосом, дурашливо ухмыляясь.
— По-моему, мы ожидаем, нет, скорее, ощущаем загадочность, мистичность в том, где им попросту не место. — Люба оглядела троицу с жалостью. — Мы ж не в вампирском замке находимся, а в обыкновенном сельском доме, покинутом хозяевами не так давно, чтобы жилище успело обзавестись зловещей атмосферой. Затхлой – да. Но ведь для того, чтобы от этого избавиться –
Она подошла к другому столу, сдернула с него клеенку, разрисованную умилительными котятами, там и сям забрызганными поверх мордочек да пухловатых телец бурыми пятнами, и рванула ящик. Он вывалился. Выпала к Любиным ногам сухой тряпицей мумия крысенка. Зубы засушенного детеныша клацнули о пол. Люба завизжала.
Маша подскочила к ней и хлестнула раскрытой ладошкой по щеке. На Любином лице проявилось удивление, из глаз полились слезы боли, по щеке забагровел след ладошки с тремя начавшими лиловеть вмятинами от колец. Вадька перевел взгляд со щеки плачущей подруги на руку Машеньки – та протянула ладонь с растопыренными пальчиками: — Можешь отрубить.
— Что за… — промямлил Шурик, не решаясь продолжить, и втянул голову в плечи.
Люба всхлипывала. Ну да, она испугалась. Ну, так неожиданно эта дрянь вывалилась, и хвостик, хвостик полоснул ее по ноге, как холодная проволока. Но это она переживет. Ее больше волновало, что Вадим даже виду не подал, что возмущен тем, как Маша её успокоила. Было больно, но, признаться честно, действенно: в голове более менее прояснилось. Она вытерла ладонями слезы со щек – на левой руке остались слабые розоватые разводы. Это что, эта рыжая сука щеку ей рассекла? Вадик улыбался. Козёл, подумала Люба и ощупала языком внутреннюю поверхность щеки, будто чтобы удостовериться, что кольцо суки не прошло сквозь неё.
5
Борька побродил по дому, минутами замирая на месте и вдыхая аромат Маши. Наверное, ему следовало пойти в какую-нибудь парфюмерную лабораторию дегустатором, или как там эта должность называется, а то и составителем ароматических композиций, подумал он, и, наполняя легкие, размечтавшись, решил, что определенно знает, как назвал бы собственноручно и собстеннообонятельно составленные духи, и уж конечно, они стали бы шедевром, принесшим бы ему моральное удовлетворение. Что до физического, то есть масса латексного добра и замечательных смазок. Встрепенувшись, он огляделся по сторонам, досадливо сплюнул:
— Тоже мне, Гренуй недоделанный…
И устыдился. Никакого права сердиться на Машеньку у него нет, зато поводов к недовольству собой – более, чем достаточно. Начиная от лени, препятствующей не только занятиям в спортзале, но и трудовой деятельности вообще, и заканчивая каким-то тупым упорством, с которым он поглощает невероятное количество калорий, с неким извращенно оттягиваемым предвкушением воображая, насколько еще может расплыться тучное тело.
Ну да, знакомы с детства, но подавляющее большинство таких парочек, некогда игравших одними игрушками, а потом вместе выкуривших первую сигарету, сначала разглядывавшие лобки друг друга, а потом показывавшие свои уже покрытые порослью сокровенные места кому угодно, но только не бывшему напарнику по игре «в доктора», ни к каким сексуальным, не говоря уже о брачных, отношениям не приступают. Однако ж случается… Борька недоумевал, почему они с Машей не принадлежат к меньшинству. Он бы ради неё… Ну, ей достаточно было хотя бы разок намекнуть, а с годами это постоянное ожидание намёка стало состоянием его души. Ожидающий чуда. Ничего для этого не предпринимавший. У Маши было несметное количество мужиков, и ведь можно было еще надеяться на то, что она соблаговолит таки разглядеть в его глазах эту собачью тоску, и отдастся ему если и не из жалости, то хоть по пьяни, и не раз, будучи на одной с ней вечеринке, Борька с замиранием сердца видел, как Маша пробирается сквозь галдящую толпу к нему на своих подгибающихся ногах; и вот – рот ее приоткрывается, его сердце, как говорится, пропускает удар, и Маша должна уже сказать то, что он ждет… а она интересуется, икая, где здесь туалет. И он, проводив, стоит столбом у двери, и Маша вываливается из нее в объятия какого-нибудь очередного хмыря. Типа этого вот Вадима. А потом её педрила Шурик везет пьяную парочку куда скажет Маша. А Борька сгорает, истлевает от ревности и ненависти. И непонимания. И зависти. К кому? Да к Шурику же – не имея желания иметь Машу, тот имеет возможность хоть видеть ее. Обнаженную. Да и вообще – хорошо устроился.
Борис плюхнулся на горбатый диван, и тот, недовольно хрюкнув, выстрелил пружиной, хлестнувшей парня по заднице сквозь искусственную кожу обивки. Впрочем, Борька не обратил на это внимания. Он размышлял, умышленно ли Маша оскорбила его перед
всей компанией или просто он попал под горячую руку. Для кого другого – всё было бы понятно, но Борька всё надеялся на проявления к себе хоть какой-то человечности со стороны подружки, человечности, которой здорово в ней поубавилось с момента выезда из города. В неё словно вселялась порой та чокнутая Машка, та, что перебесившись в пресловутый период, вдруг стала не уравновешенной, но спокойной, даже иногда слегка заторможенной. И картавость, от которой избавилась еще в школе, теперь стала проявляться, причем Машеньку, видимо, это нисколько не смущало – она, казалось, даже не осознавала, что её порок речи вернулся из продолжительного отпуска.Поерзав на диване, с которого все время соскальзывал, нехотя встал, закурил, и решил проведать ту деревянную бабу на срубе колодца. Вытащил телефон, в этом селе если на что и годный, то разве что как плохонькая фотокамера. Индикатор показывал, что батарея разряжена наполовину. Ну, пофоткать колодец по-любому хватит, решил он. Да и тянуло послушать тот глухой стук, с которым бревна тычутся в заходящий в речку забор.
Моросил гадкий дождь, и Борька, подняв воротник своей балахонистой джинсовой куртки, двинулся в сад-огород и, проходя мимо сарайчика, уловил краем зрения блеснувшее на чем-то матовое сияние, и усилием воли подавил желание разглядеть, что это было – чего доброго, наткнется еще взглядом на кого из компашки. Им и без меня неплохо, подумал он, услышав женский вскрик, скорее возбужденный, чем испуганный…
Его ударило по плечу, И Борька вскрикнул, обругав себя: ну чего ты орешь – обыкновенная шишка… Стоп. А откуда она взялась тут, пусть в заброшенном, но всё же – саду? Ну да, сажают во дворах коттеджей ели для красоты внутриусадебного ландшафта, но ведь не в деревне же, что отстоит от леса метров на пятьсот, в деревне, где никому и в голову не взбредет насаждать сад такой бесполезной с практической точки зрения культурой. Да расслабься ты. Белка. Ага, или ежик. Древолазающий, со здоровыми такими когтями. Он ускорил шаг. Бурьян мокрыми плетьми хлестал по штанам, оставляя на них темные следы с вкраплениями семян. Стрекотала сорока. В старых деревьях шуршало. Огород казался бесконечным. Борька почти бежал.
Она ждала его. Конечно, ждала, она же не могла взять да и так просто уйти, как тот деревянный боцман, что спас Нильса от гнева статуи короля. Только шляпы на деревянной девахе не было.
Зато глаза открылись. Борька сам одеревенел. Да нет, показалось, решил он. Просто в первый раз внимания не обратил. Так и было… Да нет же, он отчетливо помнил, что тогда деревянные веки статуи полуприкрывали глаза, оттого деваха казалась сморенной сном, и поза была такая расслаблено-усталая… Не в пример теперешней, все еще расслабленной, но готовой в любой момент вскинуться навстречу пришельцу, настолько нескромному, что позволил себе нарушить безмятежность отдыха обнаженной девицы, с которой даже и не знаком. Бред какой-то, подумал Борька, встряхнув головой. Но все же отошел на пару шагов и, приложив ладонь ко лбу, напрягши память, принялся сопоставлять запечатленную в ней позу девахи с той, которую видел теперь. Да такая же, показалось просто, нечего было на сиськи пялиться, упрекнул он себя, припомнив замечание Вадима. Она светлее была, а теперь дождь вон ее смочил, детали и проявились; смотри-ка, зрачки выдолблены, как у какой мраморной полубогини. Он застегнул воротник куртки под самое горло, и вновь приблизился к скульптуре. Захотелось выдернуть из ее лба штырь с намотанной на его барабан цепью, и Борька оторвал от него руки только тогда, когда понял, что избавить деревянную нимфу от занозы в черепе ему одному явно не под силу. Да и страшновато было.
Он погладил девку по груди, потер торчащий и как будто теплый на ощупь сосок, и почувствовал эрекцию. Скосил взгляд на ширинку, словно для того, чтобы и зрительно убедиться, что его чурбак возбудил. Периферийным зрением уловил движение, словно всплеск всколыхнутых ветром волос, и вскинул голову, вперившись округленными глазами в зрачки-дырочки. Левая рука его продолжала механически поглаживать деревянную, колышущуюся, грудь, правая сжимала собственную ширинку.
Налетевший порыв ветра шелохнул старые груши, деревья скрипнули, мокрая темная листва полетела Борьке в лицо. Он прикрыл глаза, и в размытой полоске меж сощуренных век разглядел плавное движение плеча скульптуры – она им так повела, будто под лопаткой кольнуло… В следующее мгновение Борис тяжко охнул, когда зажатая подмышкой скульптуры ладонь послала в мозг импульс чудовищной боли. Борька заорал, тщась вырвать руку из деревянного капкана и вопя с каждым вздохом всё громче. Вытаращенные глаза секла тяжелая мокрая листва, в раскрытый в крике рот летели какие-то щепки; а девка тем временем словно в размерах увеличивалась. Да нет, она просто поднималась, решив, видимо, что отдохнула на славу, потому может уделить внимание этому визжащему существу.