Благодать
Шрифт:
— Не-а, у него немного другая функция, — сказала Маша. — Как насчет обеда?
— Не рановато? — усомнился Вадим. — Нет, я против этого дела никогда не был, только еще завтрак не переварился. Да и вообще, сдается мне, ты просто терпение наше испытываешь. Ну, чего мнешься?
Да боялась она просто. Боялась, что как только жутковатое очарование этого места надоест, будучи исследованным, она натворит глупостей. Она хотела быть решительной и деятельной, но что-то удерживало ее за внутренние постромки: пр-р-р, не время гнать. Она затягивала обследование сараюхи, думая, что после деревянного то ли члена, то ли гриба её уже ничто не удивит. Хотелось таинственности, блин, загадочности, а тут…
Алена травила ей истории про Благодать, мало-помалу втягивая, заинтересовывая девушку, полагая
— Скажи своей подруге, — обратилась Маша к Вадиму, посмотрев при этом на совершенно ошалевшего в коконе страха Шурика, — скажи, чтоб не жалась к тебе, как проститутка к любимому клиенту. Девушка не должна казаться вульгарной. Выглядеть может, но не должна казаться, понятно выражаюсь? — говорила Маша, ощущая головокружение от того, что несла черт-те что, будто проговаривая самой себе противный текст, невесть как всплывший в сознании. — То есть она пусть лучше…
— Белены объелась? Ты что мелешь? — глаза Вадима сузились.
— Кровохлебки, — Сказала она. И расхохоталась, согнувшись пополам.
Троица уставилась на неё. Со стуком вновь упали на пол Сашкины очки – он даже взглядом их не проводил.
Глава XII
Глава XII
1
«Сижу перед зеркалом, любуясь расквашенным носом и думая о русалках. Они не идут из головы, и я сомневаюсь, благодарить ли Паню за прозрение. Сны и реальность переплелись настолько, что я уже не в состоянии отделить одно от другого. Чем глубже и четче осознаю тщетность своих усилий, тем острее желание пасть к ногам Пани и вымолить хоть немного отвара из чертокопытника. Мне кажется, в следующий раз я точно ухвачу за хвост (русалку? Суть? Судьбу? – кого из них, потерянных) извивающуюся змею ускользающего от меня понимания происходящего.
Заходили Левушка и Ленушка Аникины, приятели еще деда моего покойного (или в лес ушедшего?), Панкрата, выглядящие моложе меня теперешнего. Они – как румяные ребятишки неизвестной расы, любознательные, живые, но морщинистые от рождения. Я имел возможность разглядеть их отражения в зеркале, за которым они меня застали, ввалившись в дом безо всякого стука, на незатейливый деревенский манер. То ли они не решались помешать мне сосредоточенно ковыряться в носу, который я старался очистить от чешуек запекшейся крови, то ли не смели отрывать от размышлений о русалках – как бы то ни было, они ушли, на прощанье помахав ручками и улыбнувшись своими мелкозубчатыми улыбками. Они похожи, словно брат с сестрой, и теперь я склонен доверять полагающим, что за годы супружеской жизни муж с женой накладывают друг на друга не только личностный отпечаток, но и внешний.
Заходила Марина Федоровна, старушка – божий одуванчик. Она уверяла меня в необходимости защиты жилища, ну, или, по крайней мере, хоть оконных проемов, при помощи крысиных трупиков. Говорила этак сердечно, а глаза светились добрым безумием. Попервоначалу-то я воспрянул духом: ну хоть одного человека вменяемого встретил. Ан нет – такая же чокнутая, как все остальные. Ну да, и я тоже. Потому что совет учел. Завтра обещала занести с дюжину сушеных пасюков, а я в качестве благодарности вызвался вскопать ей пару соток огорода. И что она там выращивать собирается?
– дожди льют такие, что впору рис сажать.
Я ждал Паню. Она выпендривалась. Я продолжал изучать содержмое ноздрей, выковыриваемое указательным пальцем, и рылся в мусорном жбане на плечах, пытаясь отыскать хоть какие- то сведения по части проведения строительных работ.
Надеюсь, моих ничтожно малых познаний хватит на то, чтоб возвести забор. Я уже и материал присмотрел – на берегу Пырхоти высится штабель бревен, распиленных кем-то на куски метра по три с половиной. Как раз то, что надо. Однако не могу вообразить, как их буду сюда перетаскивать. Горбатый Гаврила, местный плотник, специализирующийся на «домовинках», обещается выделить лошадь, да вряд ли с неё будет прок – животина на трех ногах, как в той дурацкой песенке, и не могу определиться, смешно или жалко выглядит ее взбрыкивающий хромой аллюр, когда она полускачет-полуковыляет на луг попастись.
Стараниями горбуна все оставшееся население Благодати обеспечено гробами впрок, и в его сарае целый склад домовин с грудой крестов. Мне мнится, старикан позабыл технологию изготовления чего-либо, кроме изделий, напрямую связанных с похоронным ритуалом. Гаврила целыми днями шатается по селу, наведываясь к друзьям и подругам, и тут и там рисуя на заборах, срубах и дверях пиктограммы – гробики с крестами, - какими дети обычно изображают места захоронений кладов на картах сокровищ. И вздыхает так горестно. Слушая его вздохи, ощущаю дикую, абсурдную неловкость от того, что пока не представляю ему возможности присыпать землей гробик и водрузить над ним крест с коряво выдолбленными буквами моего имени.
Благо, яму копать Гавриле не придется – разрастающийся вширь овраг тому причина, и лишь благодаря – дурацкое в данном контексте слово – местному обычаю помирать в лесу, на склонах оврага не белеют кости. Ни одной, сам проверял. Только гнилые доски, некоторые с обрывками бледно-розовой, бывшей некогда красной, ткани. Я не хочу быть выставленным напоказ через несколько лет – а то и месяцев – после кончины, посему всё же предпочту уйти в лес. Снимаю шляпу перед глубиной мудрости народной. Однако не понимаю, отчего та же мудрость не подсказала селянам методов борьбы с распространением оврага, известных каждому пятикласснику, хоть раз открывшему книжку по природоведению на нужной странице.
В Пырхоти обретаются огромные рыбины – тяжелые шлепки по воде пугающе отчетливо слышны ночами, заглушая даже вой той бедной собаки. Я стараюсь думать, что это именно рыба резвится, и пытаюсь открещиваться от воспоминаний детства, говорящих о том, что в реке отродясь ничего крупнее красноперки не водилось. Ну, по крайней мере, так говорил отец. Сначала я был слишком мал для того, чтобы меня отпускали на речку, а потом как-то неловко самому было перед сверстниками за то, что не умею плавать, и я даже придумал болезнь – аллергию на речную воду, именно на речную, поскольку эта оговорка допускала возможность купания в колодезной без опасения покрыться страшной коростой. Теперь-то вспоминаю, что у всех пацанов находились какие-то отговорки на предложение пойти искупнуться, и рассказы Кольки да Сеньки представлялись мне выдумками чистой воды, ну, речной, коль на то пошло. Выходит, никто из нас, выросших пацанов, не смог бы с уверенностью ответить, водилась ли в речке рыбешка. Не говоря уж о русалках.
Русалки. Снова кружат свой кошмарный хоровод в моей голове, сужающийся хоровод разверстых пастей, зловонных, влажных, бездонных.
Я и со стороны реки двор огорожу – ни одна тварь не пролезет. Буду плескаться в полуметре от них, но оставаться таким же недосягаемым, как в детстве, в родительском доме, на лугу или еще где, но никак не на берегу Пырхоти и не в лесу.
Я готов унижаться, просить и умолять. Никогда особой гордостью не отличался, а тут и вовсе этого чувства лишился.
Противно самому перед собой, гадко и тошно. Однако куда отвратнее воображать русалок, шумной гурьбою прибывших в гости на обед, главным блюдом которого являюсь. К веселью и домовой, наверное, присоединится – «хозяин», как называет его Паня. Я не видел его, однако существование сего персонажа подтвердилось сегодня утром – перед дверью я нашел чашку, ту самую, что запропала после того, как я, воспользовавшись Паниным советом, налил козьего молока и положил сверху кусок хлеба. В пропаже чашки я винил отцовскую кошку. Теперь же в чашке лежала голова котенка. Я понял так, «хозяин» намекает, пора его подкормить.»