Бледные розы

– Какому-то лорду. Моя мать была родом из Эпохи Октябрьского Столетия. Тогда человечество только-только вышло из череды межпланетных войн. Были забыты многие технические достижения, но ученые вновь открывали утерянное, и люди смотрели в будущее с бодростью и верой в лучшее. Когда изобрели механизм для путешествий во времени, моей матери доверили его испытать. Попав сюда, она была схвачена и попала к волшебнику, вроде вас.

– Волшебников не существует. Это слово лишено реального смысла. Лучше им вообще не пользоваться. Но продолжай.

– Моя мать говорила о волшебниках, как о чем-то вполне конкретном. Она не знала более точного определения. Мой отец происходил из Предварительной Структуры. Там было много машин и мало людей. Отец нарушил тогдашние законы, уже не знаю, чем он провинился, и был изгнан в этот мир. Здесь он тоже угодил в зверинец и познакомился с моей матерью. Сначала их держали порознь, в привычной каждому среде, но со временем лорд забросил зверинец...

– Всегда говорил, незачем заводить коллекции, если не в состоянии их содержать. Продолжай же, дитя мое.-Вертер одобряюще коснулся ее руки.

– Однажды хозяин исчез и больше не возвращался. Постепенно обитатели зверинца осознали, что отныне предоставлены сами себе. Потом стали вымирать наиболее изнеженные, требующие особого ухода существа.

– И никто их не воскресил?

– Нет. Настал день, когда в живых остались только мри родители. Они как могли поддерживали друг друга, уйти не решались- боялись снова угодить в неволю. Зачав меня, они не могли в это поверить. Считалось, что люди из разных пластов времени детей иметь не могут.

– Я тоже слышал об этом.

– Значит, мне повезло. Родители учили и наставляли меня, готовя к встрече с опасностями вашего мира.

– О, как они были правы! Столькие опасности подстерегают невинность... Но я сумею оградить тебя от них.

– Вы так добры.-Она потупилась.-Никогда я не слышала от родителей, что есть на свете люди вроде вас.

– Я один такой...

– Вижу... В этом году отец умер, а вскоре-и мама. Ее сердце было разбито. Похоронив маму, я старалась жить по заведенному порядку, но не могла выносить бесконечное одиночество. Не выдержала и отправилась в мир, чтобы не состариться и не умереть, так ничего и не увидев и не испытав.

– Состариться...-восторженно лепетал Вертер.-Умереть...

– Месяц назад я покинула зверинец и испытала разочарование-наверху не оказалось ни страшных великанов, ни зловредных существ. Мне встречались чудеса, способные повергнуть в замешательство, но такие далекие от того, что рисовалось в моем воображении. Я боялась вновь попасть в коллекцию волшебника, но совершенно не интересовала тех, кого встречала.

– Содержать коллекции больше не модно. Да и не всякий сможет, случайно взглянув, определить, кто ты. Это мне было легко разгадать твою неповторимую природу. О, какая это удача. Как чудесно, моя дорогая, что мы встретились именно теперь. Знай же, я, как и ты, рожден живым телом. Я тоже проделал нелегкий путь из тьмы матки, чтобы впервые вдохнуть воздух и увидеть свет увядающего и дряхлеющего мира. Ты встретила единственного из всех, способного понять тебя, разделить твои увлечения... Того, кто испытает наслаждение, воспитывая тебя. Мы сродни друг другу, дитя мое!-Он нежно обнял угловатые плечи.-У тебя снова есть и отец, и мать! Имя им-Вертер!

Глава 4, в которой Вертер познает грех

Ее звали Кэтрин-Лили-Маргарет-Наташа-Долорес-Беатрис-Мастерская-Семь-ФакелБлагодарность. Последние два имени принадлежали родителям юной гостьи.

Они беседовали несколько часов подряд.

Вертер живописал удивительные занятия, которым они станут предаваться вдвоем. Рассуждал о прелестях безмятежно-простой, наполненной чистой поэзией жизни. Не жалел красок, повествуя о заповедных уголках, в которых они непременно побывают. Излагал свои взгляды на продолжение образования этой чистой души... И видел, как тает ее настороженность и теплеет взгляд.

Во всяком случае, так ему казалось.

– Отныне всего себя я посвящу тому, чтобы сделать тебя счастливой,-заявил он и вдруг обнаружил, что его клятва осталась неуслышанной-его гостья крепко спит. Улыбка нежности тронула губы отшельника.-Бедное дитя. А я-бездушное ничтожество.

Вертер поднялся из хрустального кресла. Девочка, свернувшись клубком, лежала на ковре из шкуры игуаны. Он нагнулся и с осторожностью подхватил на руки расслабленное теплое тело. Алые вишенки губ раскрылись в сонном вздохе, неокрепшая грудь поднялась и опустилась. Чудесная гостья Вертера спала на его руках.

От непривычной тяжести его пошатывало. Наш герой, пыхтя, прошествовал по башне и, вновь опустив драгоценную ношу на пол, испустил облегченный вздох. Но прежде до него дошло, что в его доме нет ничего мало-мальски похожего на девичью спальню.

Холод серых камней и чернота вулканического стекла, так милые вечно страдающему сердцу, теперь раздражали. Вертер огляделся, поскреб подбородок и улыбнулся.

– Ее будет окружать красота,-решил он.-Утонченная и умиротворяющая красота.

Кольцо Власти отныне было движимо вдохновением. Стены башни покрыли гобелены со сценами из старой Книги Сказок- единственной отрады Вертера в его одиноком детстве. Эту книгу он готов был слушать без конца.

Его любимый герой Персик Шелли, великий мастер игры на губной гармошке, отважно вступал в Одеон (подземное царство мертвых), чтобы вернуть оттуда любимого трехглавого пса Омнибуса. На гобелене древний музыкант был изображен со своим похожим на арфу инструментом в момент исполнения "Блюза для соловья"-выдающейся композиции, дошедшей до эпохи Края Времени. С другой стены смотрел своим единственным глазом посреди лба Касабланка Богард. Волшебной шпагой по имени Сэм он готовился пронзить свирепую чудовищную птицу-Мальтового Сокола-и освободить возлюбленную королеву Акрилоу из-под чар Большого Сони (карлика, обернувшегося гигантом) и Каина Мятежника, изгнанного из Голливуда (царствия небесного) за убийство своей сестры, прозванной Голубым Ангелом.

Пусть эти чудные картины пробудят романтическое воображение прелестного ребенка, пусть и она испытает те возвышенные чувства, что владели когда-то его душой. Он вновь переживал со всею остротой свои тогдашние детские впечатления. Сладостное чувство родства двух одиноких душ наполняло его. Все страдания взросления, терзающие теперь его гостью, всколыхнулись в душе Вертера. Он совершенно растрогался и твердо решил защищать от них свою драгоценную находку.

Одно время, давным-давно, он пробовал поближе сойтись с Джереком Карнелианом, со стороны завидуя душевной стойкости Джерека. По мнению Вертера, его товарищ по несчастью сохранял в памяти долгие годы растерянности, сомнений и самоотчуждения-все то, что не переставало бередить душу самому Вертеру. Но Джерек оказался достойнейшим творением насквозь искусственной Железной Орхидеи. Он был не в силах припомнить ни глубоких страданий, ни даже сильных детских переживаний. Он искренне старался сделать приятное Вертеру, но в конце концов вынужден был признаться, что детство у него было совершенно безоблачно и состояло из одних радостей.

Тогда Вертер раз и навсегда для себя решил, что Джерек-человек бездушный. Впоследствии и происхождение Джерека стало вызывать у нашего героя все более серьезные сомнения. Вполне могло статься, что разговоры о своем детстве жеманный Карнелиан ведет, естественно, из щегольства.

Впрочем, теперь Вертеру было не до этого. Настала очередь постели. Он воздвиг кровать-мягче пуха, с серебристыми шелковыми простынями, со столбиками из слоновой кости и балдахином из прозрачного целлофана, только чуть желтоватого, чтобы подчеркнуть драгоценность и древность благородного материала. Пол перед постелью устилал ковер из шкур хомяков-альбиносов и трехцветных кошек.