Бог, природа, труд

Аннеле понимает каждое слово, произнесенное учителем, а Минните только видит, что Эмма вспыхнула, опустила глаза и вышла из кухни вслед за учителем. Этого ей вполне достаточно. Аннеле же распрямляет плечи, вскидывает голову, и кажется ей, что все это сделал учитель, и при этом возвысился сам. Все-таки он добрый и хороший, и еще справедливый.

Она была днем великого суда полностью удовлетворена.

Ну и быстро бежит время! Не успела оглянуться, как зима пошла на убыль. В холодные лунные ночи все так странно искрится и сверкает, словно озаряется отсветом далекой-далекой весны. Морозный, прохладный воздух, чуть дрожащий от теплого детского дыхания, беспрепятственно хозяйничает в большой комнате.

В такие ночи Аннеле часто просыпалась. На дворе мерцала ночь, чудилось, будто таинственная пряха сучит из своей кудели волшебные нити и оплетает ими, как паутиной, поля, леса, избы. Все становилось иным, чем днем. Царило безмолвие, под покровом которого затаилась жизнь. В большие окна заглядывали звезды. Небо, усыпанное звездами и прочерченное звездными дорожками, обрамлено черной каймой леса. И эти минуты были для Аннеле отраднее сна; она лежала с открытыми глазами и думала: как же все устроено на белом свете, как все устроено в школе?

Как счастлива была она, когда осенью впервые переступила порог школы! Еще совсем немного, несколько недель, и зиме конец. Дала ли ей школа то, к чему она так стремилась? Нет. Не раз ей казалось, что шагает она знакомой дорогой. Она представляла себе, что сразу же выучится всему, чему учат в школе, всему, что знает учитель. Но он день-деньской расхаживал по классу, заложив руки за спину, высокий и неприступный, и похоже, ему просто нечего рассказать Аннеле.

Но если подумать хорошенько, то ушла она вперед и шагала широко, стремительно. Многое теперь знает из того, чего раньше и не ведала. Теплится в ней огонек, разгорается все ярче и ярче. Вспыхивает сам собой. Часто-часто думает она над чем-нибудь, бьется, и вдруг все проясняется, словно книга на нужном месте открылась. Ни у кого и спрашивать не надо. Все так и получается, как говаривала, бывало, мать, когда не хотела отвечать маленькой Аннеле на вопрос: «Потерпи, вырастешь, мир и раскроется». Теперь и она видит, что растет. И раскрывается мир, и порой горько делается, а порой удивительно сладостно. Будто внезапно распахивается в ней нечто, что словами не выразить, только сердцем понять можно. И тогда она любит все, что ее окружает, — и это залитое лунным светом заснеженное поле, и ясную ночь, и лес, и спящих рядом девочек. И отца с матерью, что одни сейчас в домишке на пустоши, и сестру с братом, что живут в Елгаве. И давным-давно привычное озаряется вдруг новым светом. Так бывает, когда в руке держишь огонек, и вещи и предметы вокруг обретают неожиданные очертания, озаряет их нежность, таящаяся в сердце. Верно, она и помогает раскрыть мир. Верно, это и значит расти. И чем больше думает девочка, тем больше проникается нежностью, тем беспредельнее становится мир, тем безграничнее радость от того, что мир будет распахиваться перед ней все шире, все глубже.

И вот наступил день, когда на завтра ничего не задано. Завтра выдадут свидетельства, и школа закроется. Всю вторую половину дня ребятишки свободны — нет ни уроков, ни домашних заданий. Не следит за ними больше недреманное учительское око. Учитель сидит в своей комнате и пишет свидетельства. И писать будет до полуночи. Примус ему помогает.

Свободные, счастливые, радостные, гурьбой сбегают мальчики и девочки с откоса к Тервете. Земля оттаяла, ноги вязнут, грязь летит во все стороны — но кого теперь это заботит? Поют скворцы, цветет верба. Тервете ворчит, сердитая, мутно-коричневая. Девочки спускаются к самой воде. В затишье кое-где желтеют калужницы, а под кустами можно уже набрать букетики перелесок. Мальчишки обходят места зимних сражений, где доводилось им и победы одерживать, и терпеть поражения. Настала пора других игр. Силой меряются, борются, наперегонки бегают. Сегодня все настроены мирно. Споры решаются полюбовно. Веют над полями весенние ветры.

Радость освобождения плещет через край. И когда она с закатом солнца вливается в школьные стены, в комнатах словно грохочет гром, и его раскаты докатываются до комнаты учителя. Тот высылает примуса утихомирить ребят, но кто его слушается? Власть школы кончилась. Оставят на завтра в школе за то, что шумели? Ну и пусть! Все равно последний день.

Через некоторое время примус появляется снова, с книгой в руке. Книга интересная, прислал ее учитель. Пусть кто-нибудь один читает, остальным велено слушать.

— Дай сюда книгу!

— Кто читать будет?

— Когда дашь, тогда и будем.

— Книгу дам тому, кто будет читать. Никому другому. Так велел учитель.

Тишина. Примус ждет.

— Ну, что молчите?

— Захотел! Кто ж сам вызовется? Кому дашь, тот и будет читать, — сумничал кто-то.

— На, читай! — протягивает примус книгу советчику.

— Я? Почему я? Пусть Биеля читает!

Биеля — один из тех светловолосых мальчиков, что сидят с примусом на первой парте.

— Отстаньте от меня! Не буду! — Биеля отнекивается изо всех сил.

— Он и читать-то не умеет, пришептывает, пыхтит, как пароход, — замечает еще один умник.

— По два раза каждое слово повторяет, а за это время уже другое прочесть можно, — добавляет третий.

— Он в словах путается, как муха в паутине, — это третий.

Так перебирают всех мальчиков, и никто из них не выдерживает суровой критики.

Мальчики читать не будут, это ясно. Ни Биеля, ни остальные с первой парты. О других и говорить нечего. Пусть девочки читают, что им еще делать? Почему Эмма Дзелзскалне читать не может? Первая ученица! Настоящая немка! Пусть не перечит, раз велят — ведь она такая хорошая и послушная.

Эмма гордо вскидывает голову.

— Стану я вам читать! И не подумаю даже. Я пошла наверх вещи собирать.

И другим старшим девочкам вдруг понадобилось собрать вещи. Раз Эмма не читает, кто ж станет это делать!

— Я знаю кто. Пусть Анна Авот читает, — раздается голос Минните, которая ни на шаг не отходит от примуса — так хочется ей заглянуть в книгу, увидеть, что там внутри.

— Ты хочешь читать? — недоверчиво примус протягивает книгу Аннеле.

— Да, у нее звонкий голос, — торопится подтвердить Минните.

— Я не знаю, — смущается Аннеле.

— Будет, будет! У нее звонкий голос, и читает она, словно молитву произносит. Она будет читать, а мы все слушать.

Примус подкинул в руке книгу раз, другой, лицо его явно не выражает удовольствия.

— Хочешь или нет?

Аннеле пугается: вдруг унесет книгу обратно?

— Дай!

— Смотри! Книгу не запачкай, края не загибай, страницы не порви. Тебе в руки дал, с тебя и спрошу.

— А то она не знает! Давай скорей! — нетерпеливо перебивает Минните.

И вот Аннеле сидит в центре класса, под большой яркой лампой. В обнимку с ней Минните. Остальные расположились вокруг. Старшие мальчики неспроста разместились подальше — станут они слушать, что там читает эта девчонка-первогодок!

Книжка совсем новая. Страницы слиплись, листаешь, шуршат, как шелк. Рассказов в ней много, названия разные. Какой же выбрать?

— Самый-самый хороший, — предлагает Минните.

— Читай, где откроешь, — советует другая девочка. Книжка открывается посередине — на «Герое Тервете».

— Какая Тервете? Что за школой течет, наша речка? — спрашивает Минните.

Да, она, та самая.

Аннеле читает. О древних латышах, что жили в поселениях, и о вождях, что жили в замках. Обильно колосились нивы, тучные паслись стада. Но вот приплыли на кораблях чужеземные воины, жгли, грабили, убивали, оставшихся в живых крестили насильно. А предки окунутся в реку, смоют крещение и снова на врага поднимаются. Но вот пришли целые полчища завоевателей, и оружие было у них такое, какого не знали предки — древние латыши. А где оружие и огонь были бессильны, там хитростью действовали. Созвали вождей на сход, в сарай согнали, и сарай тот подожгли. Уничтожили вождей, после чего поработили народ. Дольше всех сопротивлялись чужеземцам земгалы. Сто лет сражались земгалы за свою свободу. Храбрые вожди у них были.