Богема

– Ого, целая делегация! Чем обязан такой чести?

– Как всегда, – ответил я, – пришли по делу. И наш общий знакомый – Сеня Рыбакин, тоже по делу.

Тут Лукомский заметил Рыбакина и кинулся к нему:

– Привет, Семен! Не узнал тебя. Как ты изменился!

Рыбакин обнял Лукомского, а потом сказал:

– Время всех старит. Я тоже по делу. Тебе пакет. – Он протянул Петру Ильичу запечатанный сургучом конверт.

Лукомский взял письмо, отложил, а потом сказал:

– Присаживайтесь, ребята. Только угощать вас нечем. Завтра выезжаю на фронт.

– Да мы и не думаем об угощении, – запротестовал Семен.

– Впрочем, – заулыбался Петр Ильич, довольный, что нежданные гости стряхнули его озабоченность, – хлеб и чай могу предложить от чистого сердца.

– Нам не до чая. Рюрик хочет с тобой поговорить. Если разговор секретный, – обратился ко мне Семен, – я подожду около лифта.

– Нет, – ответил я, – никаких секретов. Лифт можно отставить.

В это время в дверь постучали.

– Должно быть, член вашей делегации. Войдите! – сказал Лукомский.

Едва приоткрылась дверь, как Петр Ильич воскликнул:

– Прозевал Дашу. Она уехала вчера ночью. Наказала сделать тебе выговор, Андрей! Где ты пропадал?

Андрей Луговинов, не ожидавший встретить незнакомую компанию, немного растерялся и в первую минуту не смог ничего ответить, но, оправдываясь, сделал общий поклон и сказал:

– На вокзале задержался. Уезжала моя землячка, я дал ей письмо для матери, написал, что приеду потом, оформил перевод на другой фронт и завтра направляюсь туда.

– Тогда выговор снимается. Матери надо сообщать в первую очередь.

– Поезд здорово опоздал. Проторчали ночь на вокзале, только сейчас впихнул ее в вагон и не уходил, пока поезд не скрылся. А то бывает – двинется, паровоз потом начинает фыркать и отбрыкиваться, словно необъезженная лошадь.

– Бывает, все бывает, – засмеялся Лукомский. – Ну, знакомьтесь, кто с кем незнаком.

Взглянув на Андрея, я почувствовал – парень дельный. Мне нравились его серьезные глаза и отсутствие улыбки, с которой я почти не расставался.

Лукомский подошел ко мне и отвел к окну. Потрогав бархатную портьеру, сказал:

– Любили бархат баре. – И после небольшой паузы: – Завидую вам.

Я посмотрел на него удивленно.

– Вы видели Ленина, слышали его. Вчера перечитал ваши статьи в «Известиях». Корреспондент. Это слово я знал, когда еще был слесарем на заводе в Харькове. Корреспондент на таком съезде – это значит первым слышать то, о чем потом пишут в газетах, и своими глазами видеть, что другие никогда не видели и не увидят. Вот почему я вам завидую.

Я был поражен. Казалось, что Лукомский читает в моей душе то, что я переживал, когда слушал Владимира Ильича. И я вдруг выпалил:

– Хочу на фронт.

Лукомский все понял. Он крепко сжал мою руку и ответил:

– Будет сделано. – С этими словами вынул из кармана блокнот, написал несколько слов. – Ответ получишь через несколько дней…

К нам подошел Рыбакин.

– Что за конспирация? – спросил он.

– Это не конспирация, – засмеялся Лукомский, – Это переход от слов к делу.

Семен обо всем догадался и с нескрываемой грустью произнес:

– Но этот переход много трудней, чем через Альпы.

– Как для кого, – улыбнулся Петр.

После этого я начал прощаться с Петром Ильичом, который доставил мне большую радость своим приездом и помощью. Поднялся и Сеня Рыбакин.

Андрей Луговинов вызвался проводить нас до вестибюля.

Лукомский обнял меня и сказал полушутя-полусерьезно:

– Я рад, что ты с нами. Иначе не должно быть. Ты сам знаешь.

Когда мы вышли из номера, Андрей сказал:

– Завтра я уезжаю с Петром Ильичом на фронт. Могли бы вы уделить час для важного разговора? Дело касается вашего друга Софьи Аркадьевны.

– Сони? – удивился я.

– Для вас – Соня, для меня – Софья Аркадьевна.

– Но откуда вы ее знаете?

– Если у вас найдется свободный час, я вам расскажу.

Я посмотрел на часы.

– В восемь часов приходите в кафе «Домино»: Тверская, семь. Вход свободный. Спросите меня.

«Домино»

Было без четверти восемь. Я пришел в «Домино». У входа встретил Мариенгофа.

– Рюрик, ужасно неприятная история.

– Что случилось?

– Пришли несколько чекистов, явно навеселе, а не впустить нельзя. Двое из них в матросской форме… Понимаешь, чем это пахнет?

– Надо позвонить в комендатуру.

– Ну а там кто, не чекисты, что ли?

– В комендатуре настоящие чекисты.

– А эти – фальшивые?

– Ты что, не понимаешь, что происходит?

– Я не вращаюсь в высших сферах.

– При чем тут высшие сферы? Все знают, что левые эсеры, пользуясь покровительством наркома юстиции Штейнберга, пропихиваются в аппарат ВЧК и всяческими авантюрами стараются скомпрометировать эту организацию в глазах населения.

– Не знаю, на лицах этих матросов не написано, кто их впихивал в ВЧК – Штейнберг или кто другой.

– Ты же сказал, что они пьяны. Это и есть доказательство того.

– Что они левые эсеры?

– Да, авантюристов набирают левые эсеры.

– А большевистские чекисты ангелы, не пьющие и не курящие. Ты идеализируешь все, кроме здравого смысла. Я умываю руки. Раз ты такой знаток тонкостей ВЧК, то и звони в их комендатуру.

– Ты говоришь про комендатуру, будто это что-то чужое.

– Да, чужое.

– А Советская власть?

– Родная.

– Но если родная тебе власть организовала это учреждение, то как оно может быть чужим?

– Не занимайся демагогией и софистикой. В любом государстве правительство организует такое учреждение, а народ обходит его стороной, не желая соприкасаться.

– У тебя старорежимные взгляды.

– Ты сегодня просто невыносим, – надулся Мариенгоф и отошел в сторону.