Богема

– Рюрик Александрович! Вы видели, как я защищала честь нашего кафе. Матрос был пьян, но он не лишен чувства прекрасного. Вы слышали, он назвал меня ангелом. Я понимала еще до революции, что наш простой народ умеет ценить красоту и поклоняться ей.

Кто-то дотронулся до моей руки. К великому изумлению, это был адъютант Лукомского.

– Петр Ильич командировал меня за Андреем.

– Он знал, что мы здесь?!

– Ну конечно, иначе не посылал бы меня сюда.

– Что-нибудь случилось?

– Ровно ничего, но Андрей ему нужен. Где он?

– Только что стоял рядом со мной. Куда он делся?

– Что я вижу! – воскликнул адъютант. – Он уже успел подцепить даму.

Я взглянул по направлению его взгляда и засмеялся.

– Ты ошибся. Это она его подцепила.

Графиня де Гурно направлялась к нам, прижимаясь к смущенному Андрею и что-то шепча, ласково заглядывая ему в глаза:

– Вы напоминаете мне Петербург. Вы – точная копия одного из моих поклонников. Тот же рост, та же фигура, те же глаза, та же застенчивость.

– Дина, не довольно ли воспоминаний? Вы еще далеко не стары, чтобы вздыхать о прошлом. К тому же Андрея требует начальство.

Дина приняла адъютанта за начальника и обратилась к нему:

– Товарищ начальник, не отнимайте у меня вашего подчиненного. Он напомнил мне…

– Дина, говори о настоящем! Оставь прошлое в покое!

– Но прошлое связано с настоящим. Боже мой! Я только что вас как следует разглядела. Вы так же молоды, как ваш подчиненный.

– Рюрик Александрович, остановите поток красноречия, – шепнул Андрей. – Нам надо идти.

Но от графини не так легко было отделаться. Она находилась в приподнятом настроении.

– Что же мы стоим? Давайте присядем за столик. Вы видите? Его освободили специально для нас. Разбитую посуду убрали, постелили свежую бумажную скатерть. Революция освободила женщину, уравняла в правах с мужчиной. Теперь я имею право угощать. Садитесь. Принесите две бутылки шампанского, – приказала она официантке.

Мы переглянулись.

– С одним условием, – сказал я, – что все это продлится не более двадцати минут, мои друзья торопятся по служебным делам.

– Я узнаю людей с первого взгляда, – сказала вдруг Дина совершенно серьезно, – и хочу вам доказать, что никогда не ошибаюсь. Рюрик, как все поэты, рассеян. Он даже нас не познакомил. Я поэтесса с громкой фамилией де Гурно, по нашим законам – бывшая графиня. Но я не такая рассеянная, как Рюрик Александрович. Пейте шампанское, кушайте ватрушки из пшена. На меня не обращайте внимания, я должна докончить одно стихотворение.

Она вынула из сумочки лист бумаги, карандаш и начала что-то быстро писать. Я, часто бывающий в московских кафе и изредка заглядывающий сюда, ничему не удивлялся. Андрей, попавший в подобную обстановку впервые, смущенно смотрел по сторонам, стараясь скрыть изумление. Я наблюдал за ним. Дина писала недолго.

– А прочесть не хочешь? – спросил я.

– В следующий раз, когда вы не будете спешить.

К моему удивлению, она умолкла и сидела тихо и скромно, маленькими глоточками осушая бокал.

– Нам пора, – проговорил адъютант, допив вино.

– И мне, – ответила графиня. – Выходим вместе, но не подумайте меня провожать. Революция дала мне право ходить без так называемых кавалеров.

При выходе из кафе незаметно для других передала мне свернутый в трубочку лист и тихо сказала:

– Только для вас.

Я молча поклонился.

Записка

Выйдя из кафе, мы разошлись в разные стороны. Я, Андрей и адъютант повернули налево, чтобы дойти до здания бывшего Дворянского собрания, пересечь улицу и идти в «Метрополь», а графиня де Гурно свернула направо. Прощаясь с нами, незаметно перекрестила нас и тихо произнесла: «Бог благословит вас».

– Странная женщина, – сказал Андрей, когда мы остались одни.

– Таких сейчас много, – проговорил я задумчиво.

Несколько минут шли молча.

– А зачем я нужен Лукомскому? – нарушил молчание Андрей.

Адъютант засмеялся.

– Ни за чем. Он предвидел, что ты можешь задержаться в этом логове, и послал меня на выручку.

– Понимаешь какое дело. Боюсь, что завтра до отъезда я не успею, вот если бы сейчас… Это не займет больше часа, – обратился ко мне Андрей.

– Тебе надо куда-нибудь зайти?

– Вернее, забежать на минутку и сейчас же обратно.

– Ты сейчас к Лукомскому или к себе?

– Загляну на минутку, а потом в гостиницу.

– Тогда до встречи.

Мы простились. Андрей и адъютант зашагали в сторону Мясницкой улицы, а я вернулся в «Метрополь».

Прежде чем заглянуть к Лукомскому, решил ознакомиться с запиской Дины. Усевшись в широкое кожаное кресло, ручки которого были изрезаны перочинным ножом, при тусклом свете лампочки начал читать записку, написанную нервным, но вполне разборчивым почерком:

«Тов. Ивнев! Вас, конечно, удивит моя записка. Но то, что я решилась вам написать, меня удивляет еще больше. Вот вам точный адрес дома и квартиры, в которой каждый вторник от 7 до 10 часов вечера собираются члены вербовочной комиссии по набору бывших офицеров и юнкеров для отправки к Каледину, Дутову, Скопадскому. Я ношу громкую аристократическую фамилию, но по рождению – русская крестьянка Матрена Никифорова… Не хочу, чтобы напрасно гибли русские юноши, сбитые с толку людьми, забывшими, что они русские. Почему я сообщаю это вам, а не тем, кто специально этим занимается? Если когда-нибудь нам еще суждено встретиться, я объясню, а пока прошу поверить, что пишу сущую правду, и не из мести к кому-то, а по глубокому убеждению».

Меня записка взволновала. Чувствовалось, что это не мистификация. Когда я принес ее Лукомскому, он не выказал удивления, поднял трубку и позвонил Ивану Ксенофонтовичу Ксенофонтову, которого знал лично. Через пять минут к нам приехал сотрудник ВЧК и взял ее.

– Чем вы объясняете ее действия? – спросил я, когда сотрудник удалился.

– Трудно сказать, – ответил Лукомский, расхаживая по комнате. – В старину говорилось: «Чужая душа – потемки». Но это чепуха. Потемки для слепых, а теперь почти все прозрели. Ты ее хорошо знаешь и лучше объяснишь мотивы, которыми она руководствовалась.

– Меня удивляет, что она дала записку мне, поэту, человеку, которого она знает все-таки недостаточно хорошо.

– Видишь ли, Рюрик, часто бывает, что человек под тем или иным впечатлением рассказывает первому встречному то, что никогда не открыл бы самым близким. Ты своей порядочностью вызвал ее доверие. И это хорошо.

Я промолчал, но через некоторое время спросил:

– А имеем ли мы право нарушать тайну, которую мне доверила женщина?

– Она для того и написала, чтобы ты что-то сделал, – ответил Лукомский после некоторого раздумья. – И давай об этом говорить не будем. Иван Ксенофонтович разберется лучше нас.