Боги слепнут

– Элий! – зовет она.

И видение пропадает.

Летиция вскочила. Элий жив! Он где-то далеко. Очень далеко. Но он жив!

– Квинт! – закричала Летиция так, что заложило уши. – Квинт, где ты! Сюда! Сюда!

Постум проснулся и заплакал. Но Летиция уже мчалась по переходам дворца наугад. В галерее она столкнулась с Квинтом.

– Квинт, он жив! Я точно знаю, что он жив! Я видела его.

– Когда? Где?

– Мне было видение. Он где-то далеко… Там, где верблюды…

– Летти, я его искал и не нашел.

– Ищи дальше. Иди вновь! Он жив. Я видела его, – твердила Летиция. – Он был ранен в шею. Но он поправляется. Ищи, Квинт. Скорее. Я дам тебе сколько угодно денег, отправляйся за ним и привези его ко мне.

– Кажется, Постум плачет, – сказал Квинт.

– Кажется, да. Ты ищи немедленно, сегодня же ищи! Я не могу больше без него! Найди его!

Летиция кинулась обратно к сыну. Постум уже замолчал. Потому как кроватку его качал, ухватив хвостом, огромный змей. Постум смотрел на него и улыбался.

– Гет, он жив, – сказала Летиция и поцеловала бывшего гения в плоскую башку. – Он скоро вернется…

– Может, устроим по этому поводу небольшой пир? – спросил Гет. – А то я проголодался.

– Я видела Элия! Он где-то в Аравии или Сирии. Там, где есть пустыни.

– Пустыни есть во многих местах. В Винланде например.

– Это не Винланд!

Гет ожидал чего-то в таком духе и постарался сделать вид, что верит. Чего не бывает с человеком страдающим! Все что угодно.

– Это прекрасно, что он жив, – сказал Гет. – Но до поры до времени не стоит об этом никому говорить.

– Почему? – Ей хотелось поведать о своей радости Риму.

– Не нужно лишних толков. А то враги помешают ему вернуться.

Летиция послушно закивала. Умная девочка.

– Хорошо. Квинт поедет сегодня же. Я дам ему денег. Элий скоро вернется, вот увидишь. Какое счастье! Как он обрадуется, увидев сына! А потом Элий станет императором. Так ведь?

– Скорее – диктатором, – осторожно предположил Гет. – Ведь император – Постум.

– Хорошо, пусть диктатором. Все будет хорошо!

Гет вздохнул. Сам Гет не очень-то верил в эти видения. Но если фантазии несчастной девчонки помогут ей в горе, пусть надеется. К тому времени, когда выяснится, что Элий действительно погиб, она успеет сжиться со своей болью, а Постум чуточку подрастет. И может быть… Ох, мал еще, слишком мал император. А Макций Проб слишком стар. В тревожные годы слишком медленно растут дети. Слишком быстро дряхлеют старики.

– Так как на счет перекуса? – напомнил Гет. – А то молока в бутылочке было на один глоток…

– Ты выпил молоко из бутылочки Постума? – ахнула Летиция.

– Он меня сам угостил, – не моргнув глазом, заявил Гет.

II

Добиться приема у Бенита было не так-то просто. Но Порция старалась не для себя, но ради Бенита и Понтия. И это ее вдохновляло. Она вымаливала, улещивала, хитрила. Интриговала не слишком успешно, но настойчиво. И добилась своего.

Двери Бенитова таблина распахнулись, и Порция вошла в огромный зал, пустой, гулкий, с нарисованной галереей на одной длинной стене и с застекленным криптопортиком вдоль другой. Стол в дальнем углу казался далекой, недостижимой пристанью. Человек за столом – как минимум полубог. Она шла к нему и протягивала руки. Она рассказала о мерзких просьбах и их исполнении, о поджогах, убийствах и избиениях. Голос ее дрожал. Ей было жаль Бенита. Как могло случиться, что такого прекрасного человека предали? Но она не предаст. Умрет за него, но не предаст. Ведь должен же быть кто-то, за кого хотелось бы умереть. Бенит вышел из-за стола и обнял ее. Она чуть не умерла от восторга. Каждая клеточка ее тела трепетала.

– Ты правильно сделала, что пришла. Я должен узнать правду именно от тебя. Только простым маленьким людям известна правда. Те, кто наверху – продажные, лживые твари. И если такие, как ты, будут со мной, мы справимся. Все вместе! Главное – быть вместе! – Его сильный голос проникал в самое сердце.

– Быть вместе… – Слезы катились по ее щекам – такие прекрасные, такие светлые слезы. Бенит не виноват. И ее мальчик ни в чем не виноват. И она не виновата. Они же ни в чем не виноваты. Все-все…

– Я должен знать правду. Правду маленьких людей. Непременно. – Бенит разжал руки. – Вам причиняли столько зла! – Голос его дрогнул от гнева. – Кто-то должен отереть слезу с ваших глаз! Но для этого вы должны быть тверды. Быть преданы. Все вместе – мне одному!

Порция отступила. Не смея повернуться к Бениту спиной, пятилась задом.

– Ты смелая женщина, ты умная женщина, ты честная женщина, – бросал ей вслед жемчужины похвал Бенит. – Отныне твои мысли принадлежат мне. Твои слова – мои слова.

Едва дверь за Порцией захлопнулась, как Бенит нажал кнопку звонка. Тут же бочком из узкой потайной двери в таблин протиснулся Аспер и вытянулся по стойке смирно, как будто Бенит был центурионом, а он, Аспер, новобранцем из десятой когорты.

– Переведи ее сына в другой отряд исполнителей. В тот, что занимается постройкой статуи Геркулеса. И проследи, чтобы парень вкалывал до седьмого пота. Без выходных. Мамаша будет счастлива. Вообразит, что он теперь на пути добродетели.

– А что делать с женщиной?

– Пусть работает, где работает. Мы получили бесплатного внутреннего соглядатая. Она будет следить за всеми и доносить. Из одной любви ко мне. – Бенит самодовольно ухмыльнулся. – Она считает себя честной и одновременно потакает своим мелким грязным страстишкам. Из таких получаются самые лучшие агенты. Будешь лично получать от нее донесения.

– Накинуть ей сотню сестерциев?

– Нет. Зачем? Она все сделает по велению сердца. Таким людям не нужно платить. Они созданы для нищеты.

Глава XIV Мартовские игры 1976 года

«Рост цивилизации связан с уменьшением свободы, – заявил вчера Бенит в своем интервью. – Кто думает иначе, тот обманывает себя и других».

«Акта диурна», канун Ид марта [36]

I

Они ждали, ждали и ждали. Каждое утро Элий говорил себе: сегодня наконец вернутся посланцы Малека, прибудут люди из храма Либерты и привезут выкуп. Но день проходил, наступал вечер, ворота оставались запертыми, никто не приезжал. И вновь наступало утро, и вновь, сгорая от нетерпения, Элий твердил: сегодня непременно. И вот распахивались ворота и мерной поступью входил во двор караван. Мягкими будто обутыми в меховые тапки ногами ступали двугорбые, презрительно оглядывая суетливых двуногих. Бактрианы опускались на колени, закутанные в черные одежды подозрительные личности спрыгивали на землю, обнимались с Малеком и его друзьями, стаскивали со спин верблюдов тюки с поклажей. Но эти люди прибывали по своим делам и уходили по своим делам, не обращая внимания на пленников. Посланцы Либерты не появлялись.

36

14 марта.

Римлян содержали уже не так строго, как прежде, почти каждый день выпускали во двор. Уже и на кухню они ходили за едой сами. А в кладовой одна очень бойкая темнокожая особа была готова обслужить любого за расписку в тысячу сестерциев. Неведомо, как она собиралась дать этим бумажкам ход, но расписок у нее набралось на полмиллиона. Сама пустыня стерегла пленников лучше любого надсмотрщика. Кто-то даже привык и как будто примирился. Кто-то, но не Элий.

Ожидание выедало его душу, как болезнь. Так же точно Элий ждал, когда достигнет совершенства в гладиаторском мастерстве, чтобы исполнить главное свое желание – испросить для Рима вечного мира, всегда закрытых ворот храма двуликого Януса. Но тогда его ожидание было связано с собственными усилиями. Тогда он тренировался как одержимый, говоря себе ежевечерне: «Еще не сегодня». И внутренне сгорая от нетерпения, заставлял себя работать еще день и еще, и еще. И наконец решился, час настал. И Элий напоролся на клинок Вера. Проиграл более сильному бойцу. А может, все дело в том, что это желание в принципе неисполнимо? Элий не знал ответа. Знал другое – он не может больше ждать. Ибо в нынешнем ожидании от него ничего не зависело. А он не мог так жить. Не мог – и все. И тогда он заговорил о побеге. С Неофроном. Потом с Камиллом. Преторианцы тоже думали о бегстве. Не только думали, но и готовились к нему, как могли. Неофрону удалось стащить кинжал, Камилл нашел во время прогулки затоптанный в песок ломаный нож. Едва прозвучало слово «побег», как Элию стало казаться, что самое мерзкое, самое страшное в своей жизни уже пережил. И не ведал, как жестоко ошибался.